— Напомню, Анна стала называть себя Ахматовой в честь прабабушки по материнской линии. Она ценила свою мать, Инну Эразмовну, которая постоянно читала детям стихи наизусть, хотя в их доме совершенно не было книг. Псевдоним был связан и с более древней личностью — ханом Ахматом, последним правителем от Золотой Орды, которому подчинялись московские князья. И хотя историки так и не нашли никаких доказательств происхождения рода Ахматовых от ханского рода Чингизидов, Анне очень нравилось думать, что в её жилах течёт кровь ханов, о чём она много раз писала и говорила. И, кстати, псевдоним взяла из-за отца, который просил его не позорить стихами. Деловой был человек, бывший морской офицер… не даром в его доме не было книг.
Ну что ж, Анна встретила нас (особенно французскую журналистку), как привыкла, — величаво. Я вспомнил, что в юности она была очень худой, и в её дразнили «мумией, которая всем приносит несчастья». Она так часто меняла мужчин, что в печати и в народе её называли полумонахиней-полублудницей. Марина Цветаева с уважением назвала её «Златоустой Анной Всея Руси». Однако в этом прозвище была скрыта и тонкая насмешка — Ахматова в быту вела себя слишком величаво, по-царственному, так что её сын как-то раз недовольно сказал ей при друзьях: «Мама, не королевствуй!» И это воспоминание проскользнуло на мне легкой усмешкой, что сразу настроило капризную поэтессу против меня. Так что, оставив меня сидеть в комнате, она увела мою спутницу на кухню в своем «кукольном» домике и они начали там громко шептаться, перескакивая с французского на русский и опять на французский.
Потом был чай с капелькой коньяка (я отказался) и бурное прощание. Марсель списала половину блокнота и осталась довольна визитом. В ожидании поезда мы еще побродили по Комарово, навестили памятник, в честь которого назван поселок: известного ботаника и географа, доктора биологических наук Владимира Леонтьева Комарова.
Ну а обратно ехали молча. Марсель закопалась в блокнот, набрасывая схему будущей статьи, а я думал о том, как усмирить сознания в своей сущности.
А дома был бы жаркий секс.
Был бы, ежели не голубые наклонности Ветеринара.
Ну да, предварительные ласки сводили с ума мое новое тело. Когда мы были уже обнажены и Жаклин распалилась почище меня самого, нахлынуло отвращение к грудным образованиям. Не столько отвращение, сколько некая зависть. А потом — желание выстрелить в Рембо, хотя нас разделяла добрая сотня лет…
Абсент подарил миру поэзию Верлена[1]. И Модильяни.
И пьяницы с глазами кроликов у Блока — тоже вполне себе Верленовские.
Так кто же он на самом деле?
Пророк с наивным взором ребенка? Или порочный сластолюбец?
Я со слабым стоном отвалился от упругого тела Марсель. Воображение нарисовало безволосую сущность юноши по имени Жан-Николя́ Артю́р[2]…
А томный Ветеринар, неведомо как изгнанный из Франции, все нашептывал, все дурманил нас с Боксером:
Иссопа ломкий стебль[3], сжимаемый Творцом,
Мне даровавшим жизнь, и милость, и прощенье,
Я, если мой порыв чист пред Его лицом,
Другому указать могу пути спасенья!
И, как язычник мог при крайности крестить,
Так, недостойный, я, когда, молясь смиренно,
Стремится кто-нибудь томленья облегчить,
Могу ему открыть глаза на мир нетленный!
По милосердию, избранному Тобой,
О, сжалься, Господи, над тьмой моих страданий
И сердце, взросшее меж тяжких испытаний,
К Тебе влекомое, как рану, успокой!
Дай волю мне — идти вперед, дорогой длинной,
Исполнить свой обет — и, обращая в храм
Всю жизнь, я воспою гимн Троице Единой,
Гимн Богу, в небесах, недостижимых нам!
Отцу Создателю, Чьи помыслы глубоки,
Христу Спасителю, Кто миру — судия,
Святому Духу, Кем глаголили пророки,
Я, в ком кипит вся кровь, ничтожный грешник, я
Сжимаемый Творцом, я, ломкий стебль иссопа![4]
И тут Боксер вырвался из дурмана и грубо овладел вскрикнувшей девушкой. Она только и успела пробормотать:
— Ты странный, ты такой разный….
А я, оттесненный грубым сознанием бывшего воина, думал о способах оттеснить чужие сущности и прожить вторую жизнь в спокойствие и комфорте.
А потом все эмоции поглотил Ветеринар, который старался отвлечься от извращенной (с его точки зрения) страсти Боксера и поэтому усиленно вспоминавший визит к памятнику Ван Гога, который тогда находится в деревне Сен-Поль-де-Ванс на Лазурном берегу Франции[5]. (Вот он — в конце главы фото).
Спустя минут десять Боксер повторил сексуальный подвиг и заснул. Я прямо таки ощущал его посапывание во сне. А Ветеринар все ворчал где-то в глубине моей сущности. Ворчал по-французски и по-русски, разглядывая в своей (нашей!) памяти картинки его любовных потех в Марселе, Тулузе, Лионе и Ницце.
Устав от иллюзий разнообразных задниц я запланировал обязательный поход в местную психушку. И голубой фраер в моей голове затих, смирился.
Ну а мне покоя не было до самого утра. Во-первых, хотелось личного секса. Но Марсель сонно и устало отвергла мои попытки. Во-вторых заботило столь явное и беспардонное овладение телом, кое я уже считал своим. И, главное, я ничего не мог даже вообразить, чтоб избавиться от этих соседей!
