Философия красоты полностью

Какая глубокая философская мысль. Прошлое нельзя вернуть, зато можно воссоздать. Кстати, Лехину не откажешь в наблюдательности: Ксана и в самом деле похожа на Августу. Те же жесты, тот же упрямый, слегка надменный взгляд наследной принцессы, та же замкнутость и настороженность по отношению к другим людям.

Ксана особенная. Эта паршивка и сама не знает, насколько она особенная. Пожалуй, этот Проект станет последним… Да, именно так Аронов и поступит, доведет дело до конца, а потом на заслуженный отдых, пусть Лехин делает с фирмой, что душе угодно.

– Я готова, – Ксана стояла с сумкой через плечо, вроде бы гордая, независимая, но за этой независимостью читались обида и непонимание, как у ребенка, которого совершенно незаслуженно лишили воскресного похода в зоопарк. – Едем?

– Едем.

А сзади она – точная копия Августы…

И пару он ей подобрал подходящую. Именитую, знаменитую и недорогую, более того, почти совсем бесплатную, Иван ведь понимает, что в конечном итоге работает на самого себя. Интересный будет проект.

За рулем немного отпустило, все-таки ночная Москва – это нечто особенное.

Все будет хорошо. Все обязательно получится. Обязательно.

Старуха торговала жареными каштанами, и Серж в жизни не обратил бы внимания на нее, если бы не каштаны.

Ах, если бы не эти жареные каштаны, которые он просто обожал.

Монетка исчезла в морщинистой руке, а взамен, вместо любимого лакомства, Серж услышал вопрос.

– Сережа? Сереженька, это ты?

Сердце замерло и снова забилось с утроенной силой… Узнала? Эта старуха узнала его? Ничего страшного, после Революции в Париже много русских, стоит ли удивляться, встретив знакомого? Знакомую. Да и кто сказал, что старуха ему знакома? Она обозналась.

– Простите, мадам, но вы обознались.

– Нет, не обозналась, Серж Хованский. А ты, ты узнал меня?

– Простите мадам…

– Нет, Сережа, не прощу. Ни тебя, ни ее.

– Чего ты хочешь? – Притворяться дальше не было смысла, Серж никогда не умел притворяться. Если эта женщина – кто же она? Призрак далекого прошлого? Тень гнева? Просто одна из многочисленных парижских теней? – назвала имя, давно позабытое, погребенное на российских просторах имя, значит, она и вправду узнала.

– Мести. Смерти. Расплаты. – Рука-клешня – сплошные морщины на коричневой коже – вцепилась в рукав. – Не узнал меня, Сережа? Я ведь жена твоя, Стефания, графиня Хованская.

Жареные каштаны отвратительно пахнут, в голове не осталось ничего, кроме запаха, этого ужасного, выворачивающего нутро наизнанку запаха. И блеклых глаз Стефании Хованской.

И снова Верочка победила. Она и в сопливом детстве всегда одерживала победу, пусть Кэнчээри и старше на три года, пусть сильнее физически, пусть умнее – во всяком случае, ему хотелось думать, будто он умнее – зато у Верочки было умение убеждать и та самая пресловутая наглость, которая города берет. И Верочка вытянула все, до самой мельчайшей детали, до цвета кафеля в ванной, формы бокала и марки шампанского.

– Теперь ты, – Кэнчээри смахнул капельки пота со лба. Оказывается, быть по ту сторону допроса весьма утомительное занятие. – Давай, выкладывай, откуда ты знала Сумочкина.

Верочка ответила не сразу, сначала она поправила прическу, подкрасила губы, тщательно осмотрела колготы, в общем, тянула время по максимуму. Еще одна детская привычка – ничего не делать по первой просьбе, ей казалось, что стоит отринуть все эти мелкие ритуалы, и ей «сразу сядут на шею». Исключений Верочка не делала даже для родного брата. Особенно для брата.

– Ну… Ромочку все знали.

– Все – это кто?