Философия красоты полностью

– Адетт…

– Перестань, Серж, я не продам Зеркало, этот разговор – пустая трата времени. Разве ты не понимаешь, что оно… оно замечательное.

– Но не настолько же! – Сумма, названная мсье Жераром – о, всего-навсего посредник, – будоражила воображение.

– Настолько, – упрямо повторяет она.

– Тогда придется продать дом, и драгоценности, и наряды. Можешь забыть о нарядах. Мы уедем из Парижа и…

– Из Парижа мы не уедем. Я не уеду. – Адетт гладит раму, кажется, Сержа она не замечает, но впечатление обманчиво. Если не видит Адетт – видит Зеркало, они связаны друг с другом и порой Сержу становилось жутко, столь неестественной, мистической казалась связь. Да, пожалуй, Адетт права, Зеркало он ненавидел. С самого первого дня, когда тяжелый короб поставили посреди комнаты, когда ржавые замки открылись, выпуская на свет это уродство, когда Адетт впервые прикоснулась к раме.

– Я скорее стану содержанкой, я скорее умру, чем продам его.

– Но почему?

– Глупый, глупый Серж, он не понимает, что здесь прячется Вечность.

Химера улыбается.

Разговор окончен, остается лишь напиться.

Против опасений ноги зажили довольно быстро. Благодарить за это следовало Лехина, умудрившегося совершить очередное маленькое чудо. Правда, чудодействовал он с таким выражением лица, что слова благодарности застревали в горле. На время «болезни» с меня сняли все обязанности, коих и раньше было не особо много, кроме одной – позировать. Это было тяжелее всего, что мне приходилось делать раньше. Несколько часов полной неподвижности и нервные окрики Аронова: «Не шевелись. Подбородок выше. Руку не отпускай. И сделай, ради бога, что-нибудь с выражением лица». Эти четыре фразы я заучила наизусть.

Нет, в самый первый раз все было очень даже интересно: с меня никогда прежде не писали портретов. Лехин привез, Эльвира препроводила в «мастерскую», а Ник-Ник долго выбирал наряд и позу. Сама мастерская оказалась обычной комнатой, только очень светлой – белые стены, белый потолок и светло-ореховый пол. Переизбыток белого создавал ощущение стерильности и полной отрешенности от всего остального мира, где просто не возможно существование этой воздушной, светлой белизны. Аронов в белом же халате – небось, нарочно, чтобы вписаться в интерьер мастерской – походил одновременно на хирурга и сурового ангела с иконы о Последнем Суде.

В первый же день он рассказал мне о Зеркале. Том самом Зеркале, в котором я впервые увидела Химеру.

Его принесли в мастерскую вместе с тяжелой серебряной рамой и звездами в черной глубине. Зеркалу здесь не нравилось, я чувствовала его недовольство в свирепом оскале диковинного зверя, в печальной улыбке девушки-змеи и тысячах глаз на хвосте павлина. Даже без рассказа Аронова было понятно, что Зеркало – особенное. Моя бабушка часто повторяла, что зеркала придумали бесы, специально, чтобы украсть душу. Пожалуй, это Зеркало вполне справилось бы с подобной задачей.

– Смотри в него, – велел Аронов в первый же день. – Смотри, и если повезет, то увидишь…

Тут он осекся, а переспросить я не решилась. Зеркало требовало покоя и тишины, отчего-то мне казалось, что его желания нужно учитывать.

Больше я не видела в зеркале себя, только необъятную, непостижимую вселенную, плененную тяжелой рамой.

– Видишь звезды? – Спросил Ник-Ник.

– Вижу. – К этому времени я насчитала почти десять серебряных точек, одну из которых даже назвала Полярной – очень уж яркой она была, настолько яркой, что при небольшом усилии можно было сосчитать острые колючки-лучи.

– Знаешь, как оно называется? – Аронов подошел сзади, его ладони легли на плечи, а дыхание щекотало шею. Отчего-то мне стало страшно, будто сзади был не Ник-Ник, знакомый и вежливый, а неведомый хищник, который в любой момент способен… глупые мысли, но несмотря на все мои усилия мысли не исчезали. Сердце забилось быстрее, а по спине побежали мурашки.