– С косичками, – подтвердил Ник-Ник, улыбаясь. Он все понял и поддержал игру. – И с мехами. Какое впечатление она произвела на тебя?
– Наряд великолепный.
– А сама?
– Ну… своеобразная… немного нервная…
– Психованная дура. Она и раньше была не слишком сдержана, а теперь и вовсе крышу снесло. Это ее за стекло благодари. – Аронов вздохнул и печально, ни дань, ни взять – отец, огорченный недостойным поведением любимой дочери, произнес. – Я вынужден был разорвать с ней контракт. Ссоры и разборки мешают работать, кроме того, Айша в последнее время увлеклась алкоголем и, боюсь, не только им. Конечно, это только подозрения, но… за любыми подозрениями что-то да стоит, верно?
Я не ответила, но Аронов и не нуждался в ответе.
– Боюсь, что все произошедшее Айша расценила как посягательство на свои права, причем посягнул на них не я, а ты, Ксана, понимаешь?
– И что теперь? – Как-то сразу заболели ступни, и захотелось вернуться в свое уютное, спокойное подземелье, где я никому не мешала, а то с этой девицы станется и кислотой плеснуть, и киллера нанять.
– Ничего. Да ты не нервничай, Ксана, она не настолько безумна, чтобы сотворить что-либо действительно серьезное. Скорее речь пойдет о том, что Айша попытается запугать тебя.
– А есть чем?
– Ну, в каждом бизнесе свои страшилки. Не слишком-то верь, если бы все было так, как говорит… расскажет… она, я бы здесь не сидел. Все это глупые совпадения, не более того.
– Все – это что?
– Да так… – Аронов не счел нужным ответить. Зато прошелся по квартире, сделал несколько замечаний относительно беспорядка и пустых бутылок, а заодно еще раз повторил, чтобы ничему не верила и ничего не боялась.
Глупо как-то. Не понимаю.
– Ксана, солнышко, – Ник-Ник снова сиял улыбкой, – ты уж выздоравливай давай, время-то не ждет… Да, деточка, еще одно – будем писать портрет.
– Зачем?
– Надо. Завтра тебя отвезут ко мне, там обстановка подходящая, так что будь готова. Ивану, кстати, не слишком потворствуй, а то окончательно сопьется. И языком особо не болтай, понятно?
– Куда уж понятнее.
В квартире долго еще оставался запах туалетной воды Ник-Ника. Как же она называется? Вычурное такое слово, напоминающее золотой вензель на дверях кареты, и очень подходящее к запаху. Иван, завалившись в квартиру, точно медведь в берлогу, принюхался и с порога выдал новое творение:
– И тленом пропахла обитель моя. Лежу на пороге, страдая от жажды. Где та, что хранила ключи бытия, где та, что клялась и божилась однажды мой сон утолить, утешившись гневом… Слушай, ты не знаешь, что рифмуется с гневом?
– Понятия не имею.
– О чем беседовали с Великим и Прекрасным?
– О тебе.
– И что сказал?
– Чтобы ты пил меньше.
– Гоните этого пророка, он лжив, неискренен и тих, он позабыл дорогу к Богу и испоганил этот стих. Читала когда-нибудь Хайама? Великий человек, мудрый, и признавал ведь, что истина в вине…
– Не тонет. – От Ивана отчетливо пахло водкой, настолько отчетливо, что можно было подумать, будто он в водочной луже искупался, а между тем взгляд совершенно трезвый, да и стихи сочиняет.
– Слушай, Иван…
– Весь во внимание, – он по привычке завалился на кровать, теперь все простыни запахом пропитаются, и за что мне такое наказание? Ладно, возмущаться буду позже, а в данный момент я спросить хотела.
– Почему вы друг друга не любите?
– Потому, что у меня, да и у Аронова, что бы там тебе ни говорили, ориентация нормальная, нам любить друг друга ни к чему. – В болотных глазах Шерева прыгали смешинки. Да этот гад просто издевается!
– Я серьезно.
– А ты думаешь, сексуальная ориентация – это не серьезно? Более чем, для многих вообще это вопрос жизни и смерти.
– Ладно, не хочешь – не говори. Кстати, ты не знаешь, зачем Аронову мой портрет?
– Портрет? – Иван вздрогнул, будто услышал что-то в крайней степени неожиданное. – Он уже за портрет взялся? Когда?
– Завтра.
Шерев молчал долго, и с каждой минутой молчание становилось все более угрожающим, нехорошим, точно море перед штормом. Я ощущала это внутреннее напряжение и не понимала его. Совершенно не понимала.
– Знаешь, Оксана, – наконец произнес Иван, – откажись.
– От чего?
– От всего. Возвращайся к себе, поверь, так будет лучше. Хотя нет, поздно, ты не вернешься. И сладостных оков безмолвная рабыня, ты счастьем мнишь обмана позолоту…
И на этой оптимистической ноте разговор завершился. Несуразный сегодня день, непонятный, сначала Ник-Ник с его уверениями, будто Айша врет, потом Иван с советом вернуться. Иван просто не понимает, что мне некуда отступать. Да он вообще ничего не понимает, лежит вон на тахте в обнимку с бутылкой, мурлычет что-то себе под нос и демонстративно не смотрит в мою сторону. К черту предупреждения!
Я пробьюсь. Я сумею. Я выживу.
В отсутствие Алиночки помещение стало казаться слишком уж просторным, а Игнат Матвеич на фоне этого пространства еще больше усох.
– А кто такой Сергеич, – поинтересовался Эгинеев, чтобы хоть как-то поддержать беседу. Следовало бы, конечно, попрощаться и уйти, но хорошее воспитание требовала дождаться хозяйки.
