– Долго еще? – Спросила Ксана, меняя позу, всем своим видом она показывала, что устала и пора бы закругляться, да и сам Ник-Ни понимал, что сегодня ничего путного из себя не выжмет, но из голого упрямства да желания показать девчонке, кто в доме хозяин, продолжал стоять над мольбертом.
– Ник-Ник, у меня шея затекла, и ноги, и вообще я есть хочу… Завтра презентация, мне вставать рано… Скажи Лехину, что я, если буду работать столько, сколько он хочет, сдохну.
– Сама скажи.
Ник-Ник партнера понимал и целиком одобрял его действия, в плане зарабатывания денег равных Лехину не было. Вот и теперь Маратка прекрасно использует момент, раскручивает девочку, правда пока слабовато получается, народ больше на Шерева клюет, но скоро, совсем скоро ситуация изменится. Ждать недолго, но страшно, и с каждым разом все страшнее.
– Ник-Ник… – заныла Ксана, разом отгоняя и мысли, и страхи.
– Ладно, иди. Завтра в то же время, Лехин заедет.
Дневник одного безумца.
Я снова отвлекся – очень тяжело сосредоточится, мысли плывут, как облака на небе, такие же глупые и бесформенные. То вспоминаю твои похороны – дождь, высокая трава на кладбище, комки липкой черной земли, светло-желтый гроб и белое платье – то нашу первую встречу и пышные банты на косичках, то проклятый вечер в старом доме, когда я сбежал.
Тогда казалось, что я поступаю правильно, что ты сама должна принять решение и что ты обязательно его примешь, именно такое, как хочется мне.
Ты объясняла, как важен для тебя этот ребенок, а я… я пылал яростью и ненавидел. Впервые я ненавидел тебя, Августа. Не за то, что ты любила Арамиса, не за то, что забеременела от него, а за то, что эта беременность была желанной. Именно твоя любовь к нерожденному еще ребенку, к куче клеток, от которой при желании можно было бы избавиться, и убила меня.
Помнишь, ты спросила:
– Что мне теперь делать?
Ты ждала если не совета, то хотя бы понимания, а я ответил:
– Пойти и утопиться.
Прости меня, пожалуйста, я не понимал, что говорю.
Сколько раз потом я проклинал себя за эти слова. Сколько раз пытался внять собственному совету, но трусил. Сколько раз пытался забыть, и что толку…
Наш разговор закончился ссорой. Вернее, ссорился я, кричал, обзывал тебя всякими словами, требовал чего-то неисполнимого, а ты молчала. Почему ты не произнесла ни слова в ответ? Почему не заставила меня заткнуться? Не важно как – ответной руганью или пощечиной. Почему, Августа? Ты позволяла оскорблять себя? Не понимаю.
Ты сказала:
– Уходи.
Я ушел. Убежал, прочь от дома, берега и тебя, бродил весь день по улицам, разговаривая сам с собой, а когда пришел домой, узнал, что ты звонила.
Теперь я понял: ты что-то подозревала, надеялась на примирение и хотела попросить меня о поддержке. Я перезвонил, но…
– В больнице она, – твой отец не сразу понял, чего я хочу, он был пьян. Сколько себя помню, он всегда был пьян, наверное, за это его и выгнали из дипломатов. По-дурацки звучит, но не знаю, как сказать иначе. – Отравилась. Дура.
