Теоретики расовой биологии утверждают, что важнейшим, решающим, определяющим моментом типа мышления, более того, типа психической жизни вообще (инстинктивно-бессознательного, в психологии, идеологии — и нормативной, и теоретической) является раса, как первично данный формообразующий фактор. Раса, как «народность», «Volkstum», определяет собой добродетели, и пороки, и тип мышления, и науку: теория относительности Эйнштейна, например, относится к еврейской науке и подвергается тем самым остракизму; говорится без стеснения о семитической и арийской физике, математике и т. д. Правда, господа идеологи всей этой чепухи не спелись в основных вопросах: то они искали признаков расы во внешне-материальных вещах и процессах (составе крови, форме черепа, цвете волос и глаз, длине носов, величине лицевого угла, соотношении туловища и ног и т. д.); то хватались за соотношение с землёй и определёнными географическими факторами; то, убоявшись материализма, начинали апеллировать к «внутренним» свойствам, вроде «немецкой верности», «чести» и другим тевтонским добродетелям, включая добродетели пресловутой «белокурой бестии» Ницше, о которой столь много писалось и говорилось за последнее время. В итоге получилась дикая каша: ибо игра с черепами и волосами привела к невероятной путанице и часто к совершенно неожиданным результатам. Но она вступила и в принципиальный конфликт с идеалистической мистикой, потребовавшей отказа от материалистической интерпретации биологии, отказа от «внешнего». Однако, вводя всё более и более значительные дозы мистических врождённых и неизменных добродетелей, заменяя химический состав крови — «голосом крови», а длину черепа — «честью» и «верностью» в их рубацко-башибузукском понимании, идеологи фашизма окончательно запутались, и насквозь фальшивая теория стала быстро превращаться в нагло-крикливую и бессодержательную вербалистику.
Итак, всё же «учёные» фашизма исходят из наличия некое постоянной расовой апперцепции, т. е. «способа представления», определяемом не способом производства, а расой. Как, почему и что — остаётся туманным.
Но перейдём к разбору основных тезисов этой «теории».
Здесь нужно отметить нижеследующие основные пункты.
Во-первых: никаких чистых рас нет. Берём, например, японцев, ближайших друзей немецкого фашизма, «восточных пруссаков», произведённых некоторыми, особо старательными борзописцами фашизма в арийцы. Проф. Конрад (см. Очерк японской истории[297]) сообщает, что японцы этнически сложились из:
a) переселенцев с материка (главным образом через Корею), частично со стороны Тихого Океана (из монгольского, т. е. манчжуро-тунгусского мира);
b) из выходцев малазийско-полинезийского мира;
c) из переселенцев с южного побережья Китая (предки нынешних племён лоло и мяоузы);
d) из ещё более ранних переселенцев островов: Эбису (айну) в Средней и Северной Японии, кумасо (хаято) — на Кюсю.
В мифологии эти процессы отложились, как напластования племён: «божества земли» (тиги), «боги небес» (тэндзин), «потомки неба» (тэнсеон). Центром объединительного антрополого-этнографического процесса было племя тэнсон, наряду с племенем идзумо, как основной стержень племени ямато, как племя-завоевателя. Но не нужно думать, что перечисленные компоненты были «чистыми». На самом деле они, в свою очередь, являлись сложным продуктом этнического скрещивания. Так обстоит дело с «восточными пруссаками», т. е. японцами, необычайно гордящимися (в лице националистических идеологов) своей расовой чистотой, как чистотой избранного богом народа.
