«Объективированность» мыслительных форм есть не что иное, как выражение их интенсивной обобществлённости, что часто (отнюдь не всегда! ср. религиозные формы) связано с большей или меньшей адекватностью их содержания реальной действительности. Эти формы суть отражения правильные или искажённые. Они нигде на существуют, кроме как грубо говоря — в головах обобществлённых людей. Они не плавают каким-то киселём между людьми, в качестве особой «тонкой» субстанции. Общественное сознание вообще есть сознание обобществлённых людей, а не сверхлюдская категория. Поэтому в известной мере оно независимо от каждого отдельного сознания. Точно так же и общество не перестаёт существовать, когда умирает тот или другой из его сочленов. Но если бы умерли разом всё, то не было бы ни общества, ни общественного сознания. Другое нужно сказать о гигантской системе символов. Их материальное бытие, т. е. как бытие типографской краски, например, и определённой пространственно формы, никакого отношения к вопросу о «сущности» сознания не имеет. «Смысл» книги — не в краске и в свиной коже. Вне своей расшифровки, т. е. вне соотнесения с субъектом, они — никакие символы, не имеют никакого «смысла» и существуют только в своё грубом и бессмысленном бытии, чисто внешнем, как любой булыжник. Только когда дано это соотнесение, вопрос переводится в плоскость объективированных мыслительных форм («Gedankendinge»), о чём мы уже говорил выше. Любопытно в данной связи отметить, что г‑н професор Вернер Зомбарт, увлёкшись «социологией смысла» («Verstehende Soziologie») Макса Вебера, с поистине обезьяньей быстротой без всякого смысла приложил соответствующие категории к внешнему миру: и вышло, что реальные процессы природной действительности, которыми мы владеем, суть лишь символы, «смысл» которых нам никогда не будет доступен, а общественными процессами, смысл которых мы понимаем, мы никогда не овладеем! Эта чёртова карусель и есть, по Зомбарту, пресловутая судьба человечества.
Итак, объектом становится действительный мир со всеми его свойствами и чертами, в том числе и с сознанием, как свойством определённой его части.
Действительный мир историчен, т. е. находится в процессе исторического изменения. Его свойства историчны, т. к они изменчивы. Как объект он историчен в том смысле, что он становится объектом, когда появляется исторический субъект. Мыслящая материя, т. е. этот исторический субъект, сам становится объектом. Сознание есть свойство определённого вида исторически возникшей и развивающейся материи. И, наконец, объект историчен и в том смысле, что он: 1) исторически становится объектом, в меру росте практики и теории субъекта, удлинения радиуса его практической и теоретической ориентировки; он все время становится объектом, раскрывается, как объект, а не влезает, как кочан капусты, целиком в мешок; 2) действительный мир частично и творится (хотя и не ex nihilo[313]) субъектом: весь так называемый «культурный ландшафт», вся искусственная среда, города и села, канавы и дороги, возделанные поля, убранные леса, подземные шахты и т. д. и т. п.,— всё это трансформированный человеком мир, так сказать «антропозойский» период планеты Земли, если говорить в геологических терминах; здесь исторический момент уже прямо и непосредственно связан с человеческой историей.
Односторонность почти всей домарксовой философии заключалась в том, что объект её был абстрактен, неисторичен и в то же время был объектом так называемого чистого сознания. Между тем, мы уже видели, к чему ведёт подобная односторонность и чем она (и логически, и социально-генетически) объясняется. Следовательно, уже в самом исходном пункте, в трактовке объекта,— налицо определённый порок. В действительности объект есть объект овладевания, причём сам процесс овладения, или овладевания, двуедин: это есть и практическое и теоретическое овладевание, с приматом практики.
