Куда углубляются и где тонут человеческие мысли, когда они вырываются за грань времени и пространства? Не закат ли там, не сумрак ли и сумерки, ведущие во тьму, а она – в мрачные ночи и безысходные пропасти? Багряная заря радости не красит их черных ресниц. Неужели это последняя станция человеческого ума на пути его существования? А человеческие чувства, стремительно взлетающие с грани времени и пространства, куда они улетают, в какие миры и какие реальности? Следует ли мысль за чувством или чувство – за мыслью? О, печальное паломничество, и еще более печальная похоронная процессия: туга за тугой, вздох за вздохом. Человек, ты постоянно на каких-то своих похоронах. Ибо смерти твои бесчисленны…
Пойдет ли мысль человеческая на восток, встретит перекресток; двинется ли на запад – еще более жуткий перекресток; рванется ли на юг – опять перекресток. Но страшнее самого страшного то, что все эти перекрестки сходятся и никогда не расходятся, где? – В человеческом самосознании и самоощущении. Поэтому человек – самое тоскующее существо среди всех существ. По части тоски он первый, первый во всех мирах. Этого его первенства никто не может по праву оспорить. Как же тогда душе его не сорваться в рыдание, вопль и отчаяние?
О ночи, о все ночи всех миров, как случилось, что вы бросили якорь в зенице человеческого сознания? И как случилось, что вы вселились во все пропасти человеческой души и там еще остается место для все новых ночей и новых полночей? Мне кажется, что, когда где-то там, в пренебесной вышине, начинают восходить солнца и прогоняют потемки, все они сбегаются на нашу планету и скрываются в человеческом существе. Я бы сказал, все полночи, когда их погонит заря, бегут без оглядки и срываются прямо в сердце человеческое. Ночь, убегая от дня, охотнее всего прячется в человека и затворяется в нем. Чтобы никогда из него не выйти – тут ей ночлег и дневное пристанище, тут ей любимое местопребывание. Человек! – Прибежище всех ночей и полуночей. Как будто бы он бесповоротно влюблен в них, а они в него. Только здесь скорбь за скорбью гонится и вопль с воплем свивается. Есть ли для человека лекарство от тоски и вопля? Есть ли, есть ли, есть ли?..
Все в этом мире так печально, что и высказать невозможно. Если этот мир имеет душу, то эта душа – печаль. В мире так много боли, так много яда, так много смерти, так много греха – перестает ли Бог когда-нибудь печалиться над этим миром? Грех, каждый людской грех, разве не покрывает печалью и не заливает скорбью светлое лицо Божие?
«Скорбь моя всегда предо мною»[219] – это исповедь Псалмопевца, но и любого настоящего человека. Этот мир держится на скорбящих душах. Человек стоит столько, насколько он имеет способности скорбеть. Если ты скорбишь скорбью какого-то человека, ты стоишь двух людей; если ты скорбишь скорбями многих людей, ты стоишь столько, сколько все они; а если ты скорбишь скорбью всех тварей и всех существ, ты сто́ишь столько, сколько все миры вместе взятые, и даже больше, несравнимо больше. Чтобы душа человеческая могла вдоволь наплакаться над несчастной тайной этого мира, надо в каждой поре иметь по глазу, и в каждом глазе – по источнику слез. А когда в сердце ударят все громы жизненных страданий, и вся душа воскипит состраданием, и все очи человеческого существа взволнованно заплачут, тогда – тогда кроткий Иисус голубиными ногами нежно и невидимо входит в скорбящую душу, а за Ним, дивным и чудотворным, входят все Его благие чудеса. И Он, самый нежный и самый чувствительный, постепенно превращает человеческую чувствительность во всечувствительность и сочувствие во всесочувствие. И Христов человек чувствует скорбь каждого как свою скорбь и боль каждого как свою боль. И он мог бы с правом сказать: скорбь всех созданий всегда со мной.
Без Господа Иисуса душа человеческая – ужас, проклятие и безумие. Только на огненной колеснице христоустремленности человеческая душа может вознестись туда, где тоска мира превращается в милую печаль, где престают горькие тайны одичалых земных фабрикантов греха и смерти и настают вечные радости.
