«Хорошее легко, – пишет Ницше, – все божественное ходит нежными стопами» («Казус Вагнер», I). Это замечание, высказанное по поводу Бизе и против Вагнера, могло бы быть использовано в качестве определения. Всякий, кому известно музыкальное творчество обоих композиторов, поймет, что подразумевает Ницше под «божественной легкостью». Действительно, музыка Бизе переливается и танцует, тогда как у Вагнера (за исключением, может быть, «Идиллии Зигфрида») слышна лишь тяжкая поступь требовательной серьезности, старательно пытающейся выдать себя за возвышенность чувств… Из этого, однако, вовсе не следует, что Бизе более велик как композитор, чем Вагнер, и что легкость хороша всегда и во всем. В данном случае речь идет о категории эстетики, не имеющей универсальной ценности. Легкость есть качество, обратное тяжеловесности, серьезности, солидности. Она не то чтобы исключает трагичность – она не задумывается о трагичном или поднимается над ним. Легкость благостна, но ее благость носит чисто имманентный характер; она элегантна, но элегантностью души; беззаботна, но не столь мелка, как беспечность. Легкость Моцарта потрясает; что нисколько не принижает Баха или Бетховена, в музыке которых легкость – не самая сильная сторона. Наконец, в людях легкомысленных легкость раздражает, особенно в ситуациях, требующих серьезного подхода. «Вот что мне совсем не идет, – читаем у Колетт, – так это нарочитая легкость в отношении к любви». А ведь эта писательница не понаслышке знала, что такое легкость нравов и легкость пера. Но это ничуть не мешало ей понимать, что любить и быть любимой – дело серьезное. Легкость лучше тяжеловесности, но серьезность лучше легкомыслия.
Обращенные к кому-либо хорошие слова, содержащие больше доброго, чем есть в мыслях, с целью добиться его расположения. Умелая лесть почти всегда приносит свои плоды, что заставляет серьезно задуматься о сущности человечества. Самолюбие почти всегда берет верх над любовью к истине. «Поэтому, – пишет Паскаль, – жизнь человеческая – всего лишь вечный обман; мы только и делаем, что лжем и льстим друг другу. Никто не говорит о нас в нашем присутствии так, как говорит о нас за глаза. Союзы между людьми основаны единственно на этом взаимном обмане; и мало какие дружеские связи не порвались бы, если бы каждый знал, что говорит о нем его друг за глаза, хотя бы он говорил это искренне и беспристрастно» («Мысли», 978).
Особый дар совершать ошибки. Неспособность к верному рассуждению, во всяком случае по определенным вопросам, зачастую свойственная далеко не глупым людям. Своего рода нехватка здравого смысла, позволяющая формулировать самые нелепые мысли. Кто-то сказал о Сартре, что он был «величайшим обладателем лжемудрости». Что нисколько не отнимает у него таланта, который, судя по всему, намного превосходит способности автора этого определения. «И величайшие гении могут лжемудрствовать, рассуждая о принципе, воспринятом без его изучения, – отмечал Вольтер. – Ньютон, комментируя Апокалипсис, лжемудрствовал». Вольтер тоже лжемудрствовал, рассуждая о Ветхом Завете, правда, по другим причинам.
Критянин Эпименид говорил: «Все критяне – лжецы». Следовательно, его высказывание ложно, если оно истинно (если он говорил правду), и истинно, если оно ложно (если он солгал). Это один из традиционных парадоксов, известный со времен мегарской школы и основанный на «ссылке на самого себя». Это, конечно, не подлинный парадокс, но и не простой софизм, если только не согласиться с предположением, что обманщик лжет всегда и во всем. На самом деле таких обманщиков не бывает. Истина заключается в том, что мы все суть обманщики, и для этого нам вовсе не обязательно быть родом с Крита, но ни один из нас не лжет постоянно, поскольку в этом случае мы утратили бы способность лгать. Истинным парадоксом, или апорией, было бы такое высказывание: «Я сейчас лгу» или «Предложение, которое вы сейчас читаете, ложно». Почему? Потому, что каждое из приведенных высказываний истинно, если оно ложно, и ложно, если оно истинно, что нарушает принцип непротиворечивости. Легко заметить, что к парадоксам не относятся такие высказывания, как «Я лгал» (в нем содержится ссылка на себя в прошлом времени) или «Предложение, которое вы сейчас читаете, истинно». Оба они отражают банальную истину, если истинны, и ложь, если ложны. Из сказанного можно сделать вывод, что ссылка на самого себя логически состоятельна только в том случае, если в ней по крайней мере не содержится отрицания ее собственной истинности. Однако в этом случае подобное высказывание, даже сформулированное вполне корректно, остается по существу пустым. Фраза: «Я говорю правду!» не означает ничего. Вместо того чтобы настаивать на своей правдивости, скажи лучше правду!
