«Если бы челноки ткали сами собой, – заметил однажды Аристотель, – ремесленникам не нужны были бы рабочие, а хозяевам – рабы» («Политика», I, 4). Это приблизительно и есть то, что мы называем машиной – способный двигаться предмет, лишенный души (автомат) и производящий какую-либо работу, иными словами, эффективно использующий получаемую им энергию. Таковы ткацкий станок, стиральная машина, компьютер. Именно в этом смысле Декарт называл машинами животных, а Ламетри – людей – не потому, что они, как не слишком разумно полагал Декарт, лишены ума и способности чувствовать, и тем более не потому, что они сделаны из винтиков и болтов (разве не может машина состоять из клеток, иметь органы и отличаться биологической организацией энергетического и информационного обмена?), а потому что они бездушны, иначе говоря, представляют собой исключительно материальную субстанцию. С этой точки зрения Человек-машина Ламетри есть выражение одного из самых радикальных положений материализма: мы все – лишь «животные и ползающие в вертикальном положении машины», как ни странно, живые (Ламетри был врачом), обладающие сознанием (благодаря мозгу, являющему собой одну из отдельных машин общей машины-организма) и в силу этого способные страдать и наслаждаться, познавать и желать, наконец, действовать и любить. «Мы мыслим, и вообще бываем порядочными людьми только тогда, когда веселы или бодры; все зависит от того, как заведена наша машина» («Человек-машина»).
Совокупность взаимоотношений между субъектами: обмен, взаимные чувства, радости и ссоры, конфликты, соотношение сил и взаимная притягательность… Иначе не могло бы быть субъектов. Каждый из нас является собой лишь по отношению к другим; мы позиционируем себя, как указывает Гегель, только противопоставляя себя другим; учимся любить, испытывая любовь к себе со стороны других; учимся мыслить, понимая мысли других, и т. д. Солипсизм – не более чем философская идея, и идея бесплодная. Что, впрочем, не отменяет одиночества. Мы можем существовать только с другими, но никакие другие не способны существовать вместо нас.
В античности – черный гумор (или черная желчь). Сегодня слово употребляется в двух основных значениях. В обиходном языке меланхолией называют легкую и немного смутную грусть, не имеющую определенного предмета, а потому практически не находящую утешения. В психиатрическом словаре меланхолия – патологическое расстройство настроения, характеризуемое глубокой печалью в сочетании с тревожностью, снижением самооценки, замедлением психомоторных функций и возникновением мыслей о самоубийстве. Следовательно, меланхолия в обоих случаях неизлечима, однако по разным, даже противоположным причинам – она либо слишком легка, либо слишком тяжела; либо слишком неопределенна, либо слишком серьезна; либо слишком походит на «норму» (меланхолия в расхожем понимании не столько расстройство, сколько особый темперамент); либо слишком далеко от нее отстоит. В своей первой разновидности она может быть даже приятной («Меланхолия, – говорил Виктор Гюго, – это счастье испытывать грусть»); во второй – никогда, ибо целиком принадлежит компетенции медицины и в отсутствие лечения способна привести к гибели. Вместе с тем строгого различия между двумя описанными состояниями провести нельзя: обладатели меланхолического темперамента не застрахованы от психозов и депрессий.
Неспособность осознать величие чего-либо и вытекающая отсюда неспособность к великим свершениям и восхищению перед ними. Мелочный человек все и всех меряет по себе – все кажется ему маленьким, незначительным, посредственным. И гордо говорит при этом: «Меня не проведешь».
