Несмотря на то, что моя мечта писать песни ради заработка с годами приобрела спорадический характер, часто уходя на задний план, сталкиваясь с мрачными проблемами жизни, мне все же удалось собрать приличный набор музыкального оборудования для поддержания своей формы. На момент смерти Фейт у меня были две электрические гитары, одна двенадцатиструнная акустическая, усилитель, цифровой процессор эффектов, восьмиканальный микшер, синтезатор для имитации ударных инструментов и настольный аппарат для звукозаписи, чтобы я мог соединять вместе треки. И, конечно, у меня в распоряжении все еще находился старый дредноут дедушки Брайта.
Наших накоплений хватило на то, чтобы покрыть примерно половину расходов на похороны, в число которых вошел и малюсенький гроб. Самый маленький гроб, который мне когда-либо приходилось видеть. Чтобы заплатить за остальное, я заложил музыкальные инструменты, которые были в доме, кроме Карла. Он не был моей собственностью, и я не имел права его продавать. Вырученные наличные не только спасли нас от влезания в новые долги, но и позволили заплатить за улучшенный участок на кладбище на холме. Мы также разорились на дополнительные строки на могильной табличке. Октавий и Ланс Берки приехали на похороны из Айдахо. Стюарт, Хизер и их дети тоже приехали. Со стороны Брайтов присутствовало гораздо меньше народа. Только дедушка и тетя Джо прилетели из Орегона. Помимо родственников мало кто еще знал о случившемся. Марк Ллойд пришел с парой близких друзей по работе, и на этом все. Прежде чем мы уехали в похоронное бюро, дедушка предложил мне взять с собой гитару и исполнить во время службы песню в знак прощания с Фейт. Я не только решительно отказался, но и сказал ему, что гитара слишком долго была в моем распоряжении и что он должен забрать ее домой, когда поедет обратно в Орегон.
– Вздор, – резко ответил он. – Тем более если учесть, что это единственная гитара, которая осталась у тебя. И потом, мой артрит не будет возражать, если Карл еще какое-то время побудет у тебя. Мне лучше, когда я знаю, что на ней играют. – Он сделал паузу, изучая мое лицо. – Ведь на ней играют, не так ли?
– Иногда, – сказал я. Проходя мимо, Анна услышала и вопрос, и мой ответ. Она задержалась ровно настолько, чтобы нахмуриться и сказать:
– По меньшей мере, уже три месяца как нет.
– О, – подчеркнуто произнес дедушка. – Мне жаль это слышать. – Он положил руку мне на плечо. – Ты помнишь, как увидел меня, когда я играл на гитаре после смерти твоей бабушки?
– Как такое можно забыть.
– Тогда позволь мне просто сказать следующее: это помогло. Я уверен в этом. И я готов поспорить, что тебе это тоже поможет. – Он погладил меня по руке, затем повернулся и побрел к машине. Сорок минут спустя, когда я был уверен, что все, кто должен был прийти на похороны, уже были на месте, я сказал пастору, что мы готовы начать. Я сел рядом с Анной на переднюю скамью в крошечной часовне при похоронном бюро. Пастор наплел с три короба о не вполне понятных божественных таинствах и о том, как мы можем утешиться тем фактом, что жизнь продолжается даже после смерти. Меня и раньше всегда этому учили, и я думал, что даже верю в это. Я действительно хотел, чтобы так оно и было, но глядя на крошечный гроб Фейт, мне казалось, что это скорее желание, а не вера. О, Боже, молился я, пожалуйста, пусть это будет правда. После службы мы вереницей отправились на кладбище, которое находилось в нескольких километрах. Все время, пока шла церемония погребения, Анна не выпускала гроб Фейт из рук и отказывалась смотреть на что-либо еще кроме ярко-голубых глаз младенца, особенно когда Фейт опустили в землю. Мы оба дали себе слово не плакать. Рассматривая искаженное болью лицо Анны, я подумал о том, как мы радовались, что она вынашивает близнецов.
Мы не могли осознать, что вместо двух крошечных девочек теперь есть только одна. Одно биение сердца. Одна Хоуп.
