– Переводчик. Именно так они называли меня. Именно так они просили меня называть себя, если кто-то спросит. Мои родители думали, что именно этим я занимаюсь, дешифровывая донесения, переводя разведывательную информацию, считывая данные с карт и сообщения в газетах, находясь на относительно безопасной военной базе. Даже моя подруга думала, что именно этим я занимаюсь. И я полагаю, что действительно делал изрядное количество такого рода вещей, когда в том была особенная необходимость. Но большую часть времени я проводил в гораздо менее благоприятных условиях, таскаясь по сельской местности в немецкой форме, стараясь не привлекать особого внимания и выдавая себя не за того, кем я был на самом деле, в надежде, что меня не убьют. Я относился к редкой породе в армии США, если я действительно могу так сказать про себя. Родился в Германии, вырос в штатах в семье родителей, которые говорили дома по-немецки и были готовы бороться изо всех сил против нацистского режима в стране, где я появился на свет. Это сделало меня, в некоторой степени, исключительным. И моя служба тоже была исключительно опасной.
Когда меня призвали, вскоре после нападения на Перл-Харбор, мой небольшой немецкий акцент заставил некоторых удивиться в местном военкомате. Но после тщательной проверки моих данных, включая осмотр родительского дома, плюс интервью со всеми, с кем я был знаком, было решено, что мои языковые навыки можно будет использовать с пользой для дела. Как только я прошел серьезную подготовку и был переправлен в Европу, стало понятно, что переводческая деятельность была лишь несущественной частью того, что они от меня хотели.
– У тебя есть потенциал, – объяснил один старший офицер, – нет, талант, чтобы работать в тылу врага с минимальным риском, что они могут узнать, что ты на стороне хороших парней. Благодаря твоим ориентировкам у наших ребят есть гораздо больше шансов не стать мертвецами.
Отцепившись от кровати, дедушка откинулся на спинку стула и устроился поудобнее. Кажется, он останется надолго.
– Анна, – тихо сказал он через минуту, – я надеюсь, что не утомил тебя. Ты всегда исключительно хорошо относилась к моему Итану. Я не мог бы просить лучшей спутницы для него. Я надеюсь, ты знаешь это. Благословен тот день, когда он встретил тебя. Я молюсь, чтобы ты поправилась. Я просто хотел, чтобы ты знала. Но на самом деле, если моя болтовня тебе не интересна, то ты можешь остановить меня в любую минуту.
Он немного подождал, сидя в темноте, затем откинулся еще дальше в кресле и продолжил свой рассказ:
– Это было в воскресенье утром в ноябре 1944 года. Я работал в одиночку в небольшом городке на северо-западе Австрии под названием Виндхаг-Фрайштадт. Это было в нескольких километрах от остальной части моей разведывательной команды, которая расположилась как раз по ту сторону чехословацкой границы в густой роще. Моя цель была проста: выяснить, отбилась ли какая-нибудь часть нацистов от той вереницы машин, которые мы заметили два дня назад, когда они проезжали через город. Если все было чисто, то моя команда могла спокойно продвигаться в сторону трудовых лагерей на юге, в районе Линца, в которые прибывали, и скорее всего там же гибли, эшелоны заключенных.
Я дважды обошел город. Не найдя никаких признаков присутствия вражеских солдат, я подошел к старому, одиноко стоявшему дому в стороне от главной дороги. Из трубы шел дым – верный признак, что внутри кто-то есть. Я надеялся, кто бы там ни был, он сможет предоставить мне более конкретные сведения о военных, которые накануне проехали через город. Хитрость, как всегда, заключалась в том, чтобы прозондировать подробности так, чтобы никто не понял, что я выспрашиваю. Я произнес небольшую молитву, а затем начал стучать в дверь, пока не понял, что меня услышали.
Первое, что я увидел, была пара маленьких глаз, которые выглянули из грязного окна, выходившего на улицу. Они мгновенно исчезли, как только поняли, что их заметили. Это было обычным. Часто люди, с которыми я разговаривал, верили, что я немецкий солдат, и боялись меня так же, как если бы знали, что я американец. Через несколько мгновений дверь открыла женщина с взволнованным лицом.
Я знал, что чем строже я разговаривал, тем больше они верили, что я тот, кем себя представлял. Поэтому я напустил хмурый вид и гаркнул на нее по-немецки: «Назовите свое имя! Я по официальному делу». Она назвалась Элизабет Рихтер. В ее глазах был страх, который, я знал, поможет мне получить необходимую информацию. Элизабет стала нервничать еще больше, когда двое тощих детей, может быть, трех или четырех лет, появились из-за двери. Это были девочки-близнецы, обе с длинными темными волосами и карими глазами. Я заметил, как они отличаются от голубоглазой, белокурой матери. Элизабет едва взглянула на меня, когда назвала мне их имена – Алоиза и Арла.
