Я сказал, что я ничего не смог поделать с собой. Звуки музыки были слишком заманчивыми, чтобы не прийти. Я осторожно пробрался в угол прохода и сел на пол. Если вдруг мимо будет проходить охранник, то он не сможет увидеть меня через окно в этом месте. Он держал пистолет, направив на меня, все время пока обдумывал, как поступить. Наконец он сдался, делая вид, что серьезно относится к принятию решения. Глядя немного подавленно, он убрал пистолет в кобуру и возобновил игру на гитаре.
В течение следующих тридцати минут я тихо сидел и наблюдал, как его пальцы перебирали и били по струнам самым удивительным образом. Я любил играть на гитаре и по праву считал, что делаю это хорошо, но по сравнению с Карлом я был новичком. Он был мастером. Он мог делать с гитарой такие вещи, о которых я даже не мечтал.
Дедушка запнулся.
– Он был типа твоего Итана в этом отношении, мисс Анна. Жаль, что он это забросил. Во всяком случае, после той ночи для меня стало ритуалом наблюдать за тихими тренировками Карла. Каждый вечер, примерно через час после начала его смены, он, бывало, приходил в барак и начинал играть, а я украдкой пробирался, чтобы послушать его. Это было моей единственной радостью в жизни. В дневное время это помогало отвлечься от изнурительной задачи перетаскивания гранитных глыб. Я даже мог думать о чем-то позитивном, когда вокруг меня замертво падали от истощения люди, или когда я слышал, как охранники хвастаются, что сумели затолкать более ста заключенных в газовую камеру, а потом смотрели в глазок, как они все задохнулись. Просто что-то, чего я с нетерпением ожидал каждый день, не позволило мне потерять надежду.
Через пару нервных недель у меня появилось такое чувство, что Карл тоже с нетерпением ожидал наши странные встречи. Или, по крайней мере, он больше не возражал против них. Он перестал вытаскивать пистолет, когда я стучал в дверь, что уже было хорошим знаком. Потом он начал открываться мне как личность, рассказывая о себе – откуда он родом, как выглядит его подруга и разные мелочи такого рода. Для меня было странно думать о нем иначе, чем как о нацистском солдате, который настроен только на убийство невинных людей. Но вскоре стало очевидно, что он ничем не отличается от меня. Он был просто молодой солдат, воюющий за свою страну. Он никогда открыто не признавался и не сказал об этом, но несколько раз намекал, что не является сторонником Гитлера.
Помимо гитары, Карл сказал, что также умеет играть на пианино, виолончели и арфе и жаждет выступать в оркестре. Отцу его идея совсем не нравилась, но мать его всегда поддерживала. На самом деле именно она купила ему новую гитару, когда парня понизили до ночного охранника. Она убедила его играть во время ночных смен, чтобы не засыпать. В то время как другие охранники тянули время, играя в карты и куря сигареты, Карл занимался музыкой.
Довольно скоро в бараках заметили, что ночные серенады на гитаре и мои скрытные уходы, чтобы послушать их, продолжаются. Все думали, что я сошел с ума, доверяя молодому нацисту, думая, что он не сделает дырку в моей голове. Они предпочитали наслаждаться тихой мелодией, оставаясь на своих безопасных койках.
За три койки от меня находился венгр, который отвечал за календарь в наших бараках. Эта обязанность перешла ему от одного русского, которого вскоре после моего приезда в лагерь сбросили в пропасть. Венгр послушно отслеживал ход времени, каждое утро сообщая, какой был день недели и число. Когда он объявил, что наступило двадцать четвертое декабря, почти никто не обратил на это внимания. Многие из заключенных не праздновали Рождество, так что для них это был просто очередной день. Поскольку день нескончаемо тянулся и тело начинало болеть от перетаскивания булыжников, я тоже забыл, что наступил канун Рождества. И только приход Карла напомнил мне о значении этого события. Первая песня, которую он сыграл, была австрийского происхождения, «Тихая ночь». Это было прекрасно. Думаю, что ни одна песня не смогла меня согреть больше. Проигрывая ее второй раз, Карл напевал. Некоторые из нас напевали вместе с ним. Мне казалось, что я пел достаточно громко, чтобы услышал весь мир.
Я подождал, когда песня закончилась, и пробрался к крытому переходу. Карл лишь улыбнулся, когда я закрыл за собой дверь. Он продолжал играть, наполняя тускло освещенную комнату вереницей известных рождественских песен, в том числе одной или двумя «Мессиями» Генделя. Через тридцать минут я поблагодарил его улыбкой и поклоном, потом встал, чтобы вернуться на свою койку. Не успел я дойти до двери, как он сказал, чтобы я остановился. На мгновение мне стало страшно, что, может быть, что-то случилось. Но, наблюдая за ним, я увидел, как он протянул руку к футляру от гитары и вытащил большую буханку свежего хлеба.
– От моей матери, – сказал он. – С Рождеством Христовым.
Я спросил, знает ли она, для кого этот хлеб. Он кивнул. Я думаю, что сострадание в их семье передалось через ее гены, потому что Карлу, конечно, это не могло передаться от отца.
