– Господи, мужик, – хрипит Тайлер. – Пожалуйста, брат. Пожалуйста, не надо. – Тайлер нависает надо мной, его покрасневшие глаза наполняются слезами, когда он видит в моем взгляде правду.
Я не хочу здесь находиться.
Где угодно, только не здесь. Отныне нет. Без Дома – не хочу. И без нее тоже.
Сесилия.
Я находился на улице, когда меня окружила толпа незнакомцев. Их лица были размыты, когда я с облегчением уставился на голубое небо, затянутое облаками. Потому что, истекая кровью на тротуаре, я больше не должен заставлять себя жить во лжи. Меня ждало освобождение. Может, меня встретит Дом. А может, родители.
Но, черт возьми, эти пули меня подвели. Подвели, вашу мать. И я снова здесь, но без нее. Снова дышу, не имея на то ни одной весомой причины. Я не хочу такой жизни. Не хочу жить вообще. В глазах щиплет от слез ярости, и я, полностью повергнутый, перестаю сопротивляться, когда Тайлер прижимает меня к койке.
– Черт, – хрипло выдыхает он и резко смотрит в сторону, где сидит Шон, который глядит на меня с той же жалостью в глазах. Кошусь в сторону, потому как знаю, что они видят правду. Я уже не тот человек, что прежде. Я вообще не знаю, кто я такой. И мне плевать. Эти клятые пули меня подвели.
”Black“, песня рок-группы Pearl Jam’s, становится тише, когда я вытаскиваю наушники и иду по дорожке к дому, вспоминая тот день, когда очнулся в больнице. Выдыхаю и упираюсь руками в колени, пытаясь проветрить голову, а по виску стекает пот. Пульс выравнивается после очередной попытки предстать перед тем, что преследовало меня в кошмарах. Когда меня подстрелили, я слушал эту песню. Иногда я заставляю себя заново проживать это воспоминание, надеясь, что в итоге оно потеряет силу. Чаще всего так и бывает. Парадокс в том, что эти мои попытки не убавляют воспоминания о тех душевных страданиях, что я пережил, когда пришел в себя в больнице.
Но теперь луна светит для меня благосклонно. Теперь я могу протянуть руку и прикоснуться к Сесилии, и для этого мне не нужен морфий или утрата иллюзий. Она каждую гребаную ночь со мной, в моих объятиях. Отныне это не сон, а реальность.
В кармане вибрирует телефон Жюльена, прерывая размышления. Чувствую подступающую тревогу, когда вытаскиваю его и вижу то же сообщение, что получал последние три с половиной недели.
«Quelle est la situation?»[113].
Выжидаю необходимый интервал по времени и отвечаю.
«Pas de changement»[114].
Прикрепляю две сделанные мной фотографии, похожие на те, что отправлял Жюльен. На одном снимке Сесилия, работающая в кафе, а на другом, снятом с высоты птичьего полета, я выхожу из хозяйственного магазина. Надеюсь, он будет ими доволен, но чертовски все это ненавижу.
Ответ приходит всего через несколько минут. Когда читаю его, меня тут же охватывает ужас: время и номер рейса. Антуан хочет, чтобы он вернулся домой.
Возможность контролировать ситуацию ускользает сквозь пальцы. Контроль – это все, что было мне нужно, чтобы оставаться в строю, чтобы сохранить рассудок, чтобы защитить ее.
Усадив Жюльена в самолет, я должен буду трудиться вслепую, не имея ни малейшего представления о планах Антуана и о том, как действовать дальше.
Какое бы решение ни принял Антуан, он явно не позволит мне прожить остаток жизни в семейном блаженстве с Сесилией. Однажды подобное я уже чувствовал, в ночь перед смертью Дома, через несколько часов после того, как Дом и Шон узнали о нас с Сесилией. В ту ночь братья стали сторониться и в итоге отвернулись от меня.
