Пока я брожу по комнате, мои мысли сосредоточен на человеке, который готов сделать все, чтобы те, кто ему дорог, были счастливы.
Балетное искусство для Елизаветы, чтобы она гордилась внуком, которому дала беззаботное детство и юность.
Владения Расселов и бизнес для дедушки, чтобы он знал, что оставит свое наследие в надежных руках.
Благодарность считывается в каждом поступке Лиама.
И даже если я считаю всю эту аристократическую ерунду пережитком прошлого, я уважаю Елизавету и Аарона. Благодарна им за мужчину, которому отдано мое сердце.
Горячее дыхание касается моего затылка, и я лишь слегка пугаюсь, но сразу расслабляюсь, когда ощущаю
– Как ты сюда попала, Королева? – шепчет он, скользя носом по моей шее.
– Через дверь? – усмехаюсь я, прикусив губу.
Лиам разворачивает меня, и я встречаюсь с ним взглядом. Он делает шаг вперед, прижимаясь ко мне. Моя спина соприкасается с холодной стеной.
– Мы переписывались утром. Ты говорила, что в Германии дождь.
– Кажется, я перепутала. В Лондоне тоже был дождь.
Мы смотрим друг на друга, и сердце бьется чуть быстрее. Затем мы сливаемся в поцелуе, который заставляет меня покрыться мурашками с головы до ног. Я хватаю Лиама за лацканы его шикарного смокинга и притягиваю ближе. Его рука тут же находит разрез на моем платье и скользит по бедру, как языки пламени.
– Боже, как я скучал, – он стонет, прижимаясь ко мне сильнее. Его возбужденный член упирается в низ моего живота, а язык стирает помаду с моих губ.
Мне, наверное, придется освежить макияж.
– Я сильнее.
Моя спина выгибается, когда пальцы Лиама обводят край моих трусиков.
– На тебе красивые трусики, Королева?
– Всегда.
Он усмехается и поглаживает нежный участок кожи, но так и не проникает под нижнее белье.
– Я обязательно проверю. – Он убирает руку из-под платья, обхватывает мое лицо и скользит большим пальцем по линии челюсти. – Позже.
– Лучше бы тебе это сделать, Рассел, – угрожающе произношу я, недовольная тем, что он завел меня до предела, а теперь стоит, как ни в чем не бывало.
Нахал!
Его глаза становятся темно-серыми, как и всегда бывает, когда он возбужден или переполнен эмоциями. Когда расслаблен и мечтателен, они отдают синевой.
– Так почему ты здесь, Аврора?
Я отвечаю, как и в тот день в Италии:
– Чтобы наблюдать за твоими победами.
Мы соприкасаемся лбами, тяжело дышим.
– Ты прилетела из другой страны, пришла сюда в этом платье, в красивых трусиках и говоришь такие слова. Хочешь моей смерти?
– Хочу всего тебя. – Я целую его в щеку в последний раз. – Подожди немного и выходи. Я буду с Аннабель и Леви.
Затем выхожу из комнаты.
Улыбка не сходит с моего лица, а тело ощущается почти невесомым, несмотря на высоченные каблуки. Пол кажется облаками, а у меня за спиной раскрываются крылья. Так ощущается любовь? Она дарит нам нечеловеческую, почти божественную силу?
Я толкаю тяжелую дверь и выхожу в светлый холл, где сразу нахожу взглядом семью.
Пол уходит из-под ног, а глаза мутнеют. Я моргаю, пытаясь прогнать это видение. Это не может быть настоящим, правда? Но сколько бы темных вспышек ни мелькало перед глазами, передо мной все тот же человек. Человек, которого я не видела годами. Человек, чье имя я даже боюсь произносить вслух, надеясь, что это как-то избавит меня от воспоминаний.
Я сжимаю ладони в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. На миг меня охватывает абсурдная надежда, что если я просто закрою глаза и не посмотрю, он исчезнет. Но нет. Он здесь. И с каждым мгновением реальность становится все тяжелей.
Его лицо почти не изменилось, разве что морщины стали глубже, а волосы немного реже. Но в глазах – та же тяжесть, которую видела только я, и которая всегда заставляла меня опускать взгляд в пол.
Проблема, связанная с тем, что тебя домогались в детстве, заключается в том, что ты начинаешь сомневаться в себе. Ты прокручиваешь все в голове, задаваясь вопросами: «А может, все было не так?», «Считается ли это изнасилованием?», «Может, в пять лет я была слишком впечатлительной?», «Может, я все неправильно поняла?» и, наконец, «Или я просто психически нездорова, и это все плод моего воображения?».
Чем старше ты становишься, тем больше эти сомнения размывают реальность. Они растекаются ядовитым пятном, поглощая уверенность, оставляя только страх и смутные обрывки воспоминаний.
Но ночью, когда твой разум не борется, все испаряется. Правда приходит грязной и липкой, как мазут. Ты вспоминаешь его руки. Ощущаешь гнилое дыхание. Чувствуешь, как в груди поднимается глухой крик, который не можешь издать. Ты плачешь по маленькой девочке, которая пытается сказать: «Он педофил. Ты все правильно поняла. Не молчи!».
Но ты ей не отвечаешь. Ты не отвечаешь месяцами. Годами. Десятилетиями.
Ты обрываешь связь с той девочкой и отказываешься верить, что это случилось с тобой. Ты отказываешься говорить об этом, потому что кажется: если произнести вслух, все станет только хуже. А тебе удается двигаться дальше. Жить. Или хотя бы убедить себя, что это и есть жизнь.