Феномен связан с восприятием относительного движения: глаза фиксируют движение вокруг, а тело остается неподвижным. Мозг пытается интерпретировать ситуацию и иногда ошибочно воспринимает это как ваше собственное перемещение.
Эта иллюзия – обычное дело, но каждый раз она застает нас врасплох. Вы инстинктивно хватаете руль или жмете на тормоз, хотя знаете: вы никуда не движетесь. И все же ощущение потери контроля не исчезает…
Это похоже на то, как если бы земля начала вращаться в обратную сторону, гравитация исчезла, а воздух вдруг стал непригодным для дыхания.
И все это происходит со мной прямо сейчас.
Я знала, что что-то не так.
Знала, что моя сестра не просто сжимала мою руку до боли.
Знала, что Лиам не случайно не сводил с меня глаз весь первый акт.
И когда я не смогла подавить дрожь, пока
С годами я утратила броню. Раньше я бы и бровью не повела при виде Грегори, но теперь… я чувствую себя оголенной. Чувствую себя маленькой, хотя никогда прежде такой себя не считала.
Сейчас, сидя в гостиной Анны, я словно стою на светофоре. Потоки машин – или какофония голосов – проносятся мимо, а я теряю связь с реальностью.
В моей голове все еще прокручиваются события сегодняшнего дня.
Грегори.
Лиам.
Кровь.
Моя тайна.
Но теперь это уже не тайна, верно?
Должна ли я чувствовать стыд за то, что так долго врала всем? Должна ли извиниться? Нормально ли, что внутри меня словно пробили дыру, и вся грязь, что отравляла меня, наконец вылилась наружу?
В театре, когда люди высыпались из лож, чтобы понять, откуда доносятся крики, я уже знала: все будет в этой грязи.
Мои ноги не спешили. Я сбросила туфли, чтобы почувствовать холодный мрамор под ступнями. Мне хотелось замереть. Я не хотела сгореть от стыда.
Смешно, но на собственную вечеринку позора я пришла последней. Все головы синхронно повернулись ко мне, и на лицах застыло выражение, меняющееся от неприкрытого шока до такого же неприкрытого отвращения (Лорен Рассел, ударься об стену).
Что удивительно, в первые минуты Лиама никто не остановил. Считали ли они, что Грегори заслужил это? Я надеюсь, что да.
Ведь по той же причине я просто стояла в стороне, наблюдала, как впервые за все время этот человек становится таким же ничтожным, слабым, грязным, как и я.
Прошло уже несколько часов, а я все еще не могу понять, как жить и что сказать в новой реальности.
Я молчала и продолжаю молчать, хотя в моей голове разыгрывается великолепный монолог Авроры Андерсон. Почему эти слова не могут вырваться наружу?
Я перевожу затуманенный взгляд на Лиама. Он стоит за барной стойкой с Леви, приложив к руке лед. Они наблюдают за разборками моей семьи – разборками, в которых я, по идее, должна участвовать. Но внутри меня пусто.
Я продолжаю смотреть на Лиама. Может, злость на него заставит меня заговорить?
Но проблема в том, что злости во мне нет.
Это сложно.
Могу ли я винить мужчину, который потерял самообладание, узнав правду о том, что случилось с его любимым человеком? Я же все еще его любимый человек, правда? Надеюсь.
Но это была
Она принадлежала только
Я не знаю, как Лиам все понял. Но, наверное, это не удивительно, что человек, умеющий читать людей как книгу, сложил все известные ему факты воедино.
Я сама приоткрыла дверь и впустила его. Это было лишь вопросом времени.
Мама, будто заведенная, беспрестанно капает успокоительное в свою кружку и потом стакан отца.
Аннабель… моя бедная Анна. Она разбита, но даже сейчас выглядит такой разъяренной и сильной. Старшая сестра, которая всегда защищала и продолжает защищать меня.
Я опускаю голову на ладони, поджимая губы, чтобы наконец вымолвить хоть что-то. Хоть одно слово, которое поможет нам всем с этим справиться.
Неужели за все эти годы я так и не смогла придумать речь для подобного момента?
При очередном крике я выпрямляюсь.
– Вы подвели ее! – Аннабель прижимает руку к груди, ногти впиваются в кожу. Она так сильно прикусывает щеку, что, кажется, я сама чувствую вкус крови во рту. – Я подвела ее.
Из нее вырывается горький всхлип, она дрожит, но все равно пытается устоять.
– Я подвела ее, – повторяет она, голос срывается. – А она всегда спасала меня.
Все внутри меня разрывается на мелкие частицы. Каждая слеза Анны, как кинжал, вонзается в сердце.
Я знала, что так будет. Знала, что она будет винить себя до конца своих дней.
– Почему ты молчала? – Папа смотрит на меня покрасневшими глазами. – Почему ты, черт возьми, столько лет молчала?
– Не смей смотреть на нее так, словно это ее вина! – в унисон кричат Леви и Лиам.
Они переглядываются, обмениваясь молчаливыми взглядами.
– Я… нет, – папа смущенно качает головой. – Конечно, я не виню ее. Я просто… – Его руки дрожат, он опускает голову. – Я просто хочу понять.
Аннабель горько усмехается, направляется к барной стойке и залпом выпивает стакан виски. Леви и Лиам настороженно переглядываются.
– Детка, – шепчет мама, прикрывая рот рукой.
Анна резко отмахивается и переводит взгляд на отца.