– Хочешь понять? Объясню. Мы росли в атмосфере морального насилия! Мы боялись, что любое слово разрушит эту чертову семью. И теперь ты хочешь понять? – Она смеется, но слезы текут по ее щекам.
– Если бы я знал…
– Что?! – вскрикивает она. – Если бы ты знал, ты стал бы лучшим отцом? Сколько раз я говорила вам, что с Авророй что-то не так? Сколько раз вы отмахивались, вторя: «все в порядке, она просто брезглива»? Никто из нас не видел проблемы, потому что все, черт возьми, думали, как бы сделать так, чтобы сегодня у папы было хорошее настроение!
Аннабель уже почти сорвала голос. А ее ступни стали бордового цвета от того, что она яростно вышагивает туда-сюда.
Боже, я лишь надеюсь, что Оливия и Марк спят так крепко, что их не разбудит даже взрыв. Я не хочу, чтобы они все это слышали.
– Мы подвели этого ребенка! – надрывается Анна.
Ее плечи тяжело вздымаются. В комнате повисает тишина.
Мне нужно что-то сделать.
– Это наша вина и если вы считаете иначе, то можете выйти прямо сейчас из моего дома. Мы подвели этого ребенка, когда должны были защищать, – снова повторяет она. – Вот что главное в каждой семье. Защита своих детей! Вы в этом провалились. Оба.
Аннабель стоит на месте, ее плечи и грудь тяжело вздымаются, словно от переполняющей ярости и горя ей не хватает воздуха.
Мне нужно заговорить. Ведь я совершенно спокойна. А может просто-напросто бесчувственна. Я пережила эту боль. Справилась с ней. Теперь мне нужно помочь своей семье.
Анна делает глубокий вдох, который тут же срывается в глухой всхлип.
– Почему это случилось с ней? Почему такое вообще случается с маленькими детьми? – Ее руки дрожат, она судорожно обхватывает себя за плечи, словно пытается удержать эмоции под контролем. – Я… я больше не могу. Мне нужно время, чтобы смотреть на вас. – Она мотает головой, словно хочет сбросить с себя тяжелое покрывало ненависти и разочарования. – И на себя тоже.
Она поворачивает голову в мою сторону, но, прежде чем наши взгляды встречаются, срывается с места и убегает наверх. Где-то в глубине пентхауса хлопает дверь. Этот звук эхом отдается в моей груди, и боль накрывает с такой силой, что мне хочется закричать.
Леви решительно направляется к лестнице, но я резко поднимаюсь с дивана.
– Я пойду к ней, – уверенно говорю я. – Проверь детей.
Все поворачиваются ко мне, будто не веря то, что я заговорила.
– Аннабель нужна
Леви осторожно кивает. Прежде чем отойти, он повторяет жест, который всегда делала Анна: касается своей щекой моей и шепчет:
– Щечка к щечке, Рора. Мне так чертовски жаль. И я все еще должен тебе Диснейленд.
Эти слова выбивают из меня воздух. Я едва удерживаюсь на ногах, удивляясь, что не рухнула прямо на ковер. Глубоко внутри застряли слезы, которые так и не находят выхода.
Я запретила себе плакать. Потом. Потом я обязательно поплачу.
Мой взгляд медленно поднимается к Лиаму. Он напряжен до предела, каждая мышца его тела похожа на натянутую тетиву. Он дергается при каждом моем движении, словно вот-вот сорвется и заключит меня в объятия. Я еле заметно качаю головой, давая понять: «Не сейчас».
Мы смотрим друг на друга, и в этой безмолвной связи кроется все: страх, тревога, общая вина. Лиам выдыхает, его губы слегка сжаты, как будто он хочет что-то сказать, но в итоге просто кивает.
Когда я захожу в спальню, на меня обрушивается новая волна тревоги. А вдруг Анна не захочет со мной говорить? Вдруг моя тайна разрушила наши отношения?
Нет. Это невозможно. Мы связаны слишком крепко, чтобы хоть что-то могло перерезать эту нить.
Я иду на шум воды в ванной. Аннабель сидит на полу душевой, обняв колени и уткнувшись в них головой. Я снимаю платье, оставаясь в нижнем белье, делаю глубокий вдох и присоединяюсь к ней.
Последний раз мы принимали ванну вместе, когда мне было пять. До моей тайны.
После этого я начала отказываться, хотя нам всегда было весело. Анна сооружала мне корону из пены, а я брызгала в нее водой из резиновой уточки. Интересно, остались ли у родителей наши игрушки?
Я сажусь за спину Анны, опираясь на холодную плитку душевой, обнимаю ее хрупкое тело и прижимаю к себе. В этот момент наша кожа соприкасается впервые за столько лет. Мы обе сотрясаемся от дрожи.
– Ты не должна меня успокаивать. Я старшая, – шепчет она.
– За слезы отвечаешь ты. А я должна тебя успокаивать. Так было всегда.
– Я должна была защитить тебя.
– Ты и защищала. Так было всегда.
Если бы не Анна, папа задушил бы своими требованиями и меня. Если бы не она, в нашем доме ничего не изменилось бы. Если бы не Анна, я просто не смогла бы дышать.
– Почему ты мне ничего не рассказала?
– Ты была ребенком, который каждый день испытывал давление от человека, которого любил больше всего на свете.
– Я бы справилась. Я бы… – Ее голос дрожит, дыхание сбивается. – Ты бы просто не была одна.
– Я никогда не была одна. Ты всегда была рядом.
Анна всхлипывает, ее плечи снова начинают дрожать.
– Я должна была пойти с тобой в тот проклятый туалет… Я… – Она не может закончить, рыдания срывают ее голос.