За последние десять — двенадцать лет шовинистская часть русской прессы предприняла ожесточенную камланию против финляндских конституционных учреждений. Какой характер носила эта кампания, лучше всего можно судить по следующему описанию Петербургского корреспондента Times'а:
"Чем хладнокровнее и спокойнее, — пишет корреспондент, — хотят финляндцы выдержать систему пассивного сопротивления, тем ожесточеннее и настойчивее делаются их противники в русской прессе. Нападки этой прессы на поляков, балтийских немцев и закавказских армян носят гораздо
— 32 —
более мягкий и случайный характер, по сравнению с нападками на безобидных финляндцев. Лишь люди, терпеливо следившие изо дня в день в течение многих лет за бесконечными потоками оскорблений, направленных на финляндские учреждения, и за извращением принципов, которыми эти учреждения руководятся, — могут иметь представление о степени ожесточения, с которой производится эта антифинляндская пропаганда".
Вслед за нападками периодической прессы появился целый ряд книг, преследовавших те же цели. Со стороны финляндцев они были парированы трудами финляндских ученых: сенатора Мехелина, профессоров Даниельсона и Германсона и др., нашедших себе поддержку даже со стороны некоторых русских ученых.
В общем, до последнего времени финляндцы, нисколько не сомневаясь в правоте своего дела, не были особенно обеспокоены нападками русской шовинистской прессы, вполне полагаясь на присягу царя. Но, вот, в 1898 появился новый военный законопроект, а вслед за ним манифест царя от 15 февраля.
Относительно характера этого манифеста в Финляндии существует лишь одно мнение, а именно, что Император и Великий Князь, обнародовав его, нарушил свое торжественное обещание, которое он дал при вступлении на престол, соблюдать в точности финляндскую конституцию, один из пунктов которой гласит, что основные законы страны не могут быть отменены или изменены без согласия всех четырех сословий. То обстоятельство, что финляндский сенат решился обнародовать манифест царя, еще не доказывает, что сенат признал его согласным с конституцией, ибо и генерал-прокурор, высшее судебное лицо в Великом Княжестве, протестовал против этого обнародования, и сам сенат единогласно решил обратиться с воззванием к царю, прося его объявить, что предложенная им законодательная мера не имеет в виду нарушить государственный строй Финляндии.
Известно, что генерал-губернатор Бобриков, как бы в ответ на это воззвание, разослал губернаторам финляндских губерний циркуляр, в котором уверял, что впредь все законы, касающиеся интересов Финляндии, будут составляться и
— 33 —
обнародоваться точно так же, как до сих пор; но это нисколько не выясняет положения дела. Чего финляндцы желают, так это точного заявления со стороны самого Государя.
Мы, финляндцы, постоянно задаем себе вопросы: Что обозначает мера, обнародованная Императором и Великим Князем? Почему мир, которым мы наслаждались, был нарушен именно тем самым человеком, который объявил, что он стремится "к тому, чтобы великая идея всеобщего мира восторжествовала над силами смуты и раздора"? Почему закон нарушен тем, кто сам объявил себя защитником "начал права и справедливости, на которых зиждется безопасность государств и преуспеяние народов"? Почему человек, ясно заявивший, что "по мере того, как растут вооружения каждого государства, они менее и менее отвечают предпоставленной правительствами цели", в то же самое время увеличивает вооружения нашеи нации до таких пределов, что они становятся невыносимой тяжестью? Почему все это делает тот самый человек, который тут же заявляет, что "положить предел непрерывным вооружениям — таков ныне высший долг для всех государств"? Почему не сдержал он слова, данного нации, которая всегда была признаваема самой верноподданной среди его подданных? Мы думали, что величайшая слава для монарха — видеть свой народ процветающим и счастливым и быть самому предметом обожания этого народа. Мы были убеждены, что наш Великий Князь не может нарушить наших законов, ни преступить данного нам слова. Мы всегда слыхали лишь похвалы нашим солдатам и думали, что чем больше средств мы затратим на образование народа, тем меньше их понадобится для военных целей. Мы никогда и не воображали возможным такую меру, как отозвание наших солдат из родной их страны, которую они любят со всею свойственною северянам страстной привязанностью к своему отечеству; мы не думали, что их когда-либо могут заставить отбывать воинскую повинность среди народа, язык которого им чужд, образование которого так разнится от их образования; что, наконец, их заставят принимать новую присягу, в которой обещание "повиноваться законам и установлениям, имеющим силу в стране", будет исключено и замепено присягой на верноподданство
— 34 —
неограниченному монарху. Все это несомненно сделает для них отбывание воинской повинности наказанием более тяжелым, чем таковым оно является в какой-либо другой стране.
