– Сама подумай – если ты уйдешь, кто здесь останется? Половина отдела беременные, остальные только об этом и думают. Подумай хорошенько, я якобы кого уговаривать не стану, а ты – перспективный работник.
Беседа наша длилась долго, может быть, около часа. Не то чтобы Вика меня переубедила, но заявление я порвала.
Я догадывалась, что принимаю унизительный дар, от которого следовало бы отказаться. И все же где-то Вика была права – менять шило на мыло за те же деньги не имело никакого смысла. Действительно, может быть, лучше все оставить на своих местах, пустить, что называется, на самотек, подождать – выполнит ли она свое обещание. Если меня примут в штат (рано или поздно это ведь должно случиться) со словами «Вы достойный кандидат для работы в славной семье дедушки Франсье» – вот тут-то я и уволюсь. Уйду, на прощание шарахнув дверью так, что штукатурка посыплется. Ура! Да здравствует свобода!
Теперь у нас с Викой была общая тайна: главный бухгалтер знала, что мне не нравится моя работа, а я знала, что она не в восторге от своей.
Вика негласно объявила перемирие и по утрам стала первой здороваться и даже держалась со мной чуть ласковее, чем с другими, называя меня Юлёк.
Она немного прибавила мне зарплату и купила новый компьютер, на котором я могла теперь слушать музыку в МР3 и хранить много любимых мелодий на винчестере. Но по-прежнему ни о каких дружеских отношениях не могло быть и речи – между нами была непреодолимая пропасть.
Я иногда вспоминаю одного своего классного руководителя. Это был человек, которого все терпели и даже делали вид, что уважают. Нам, детям, взрослые преподали первый урок лицемерия, и мы его хорошо усвоили.
Внешне наш классный был крайне неприятен – рыхлый, лысоватый, ходил всегда торопливо, высоко задрав нос, и никого не замечал вокруг. Его потертый и словно жеваный синий в клетку пиджак с трудом застегивался на животе, и полы торчали в разные стороны, подчеркивая объемистый зад. Он редко улыбался и никогда не засиживался в столовой, где на большой перемене школьные учителя любили собираться шумной компанией. Наверное, мысленно он видел себя похожим на кабинетного ученого, младшего научного сотрудника, кандидата наук, для которого смысл жизни состоит только в занятиях наукой. Мне даже кажется, что он никогда не причесывался – длинные, редкие волосенки всегда топорщились во все стороны.
Но самым неприятным в его облике были глаза. Крошечные и вечно бегающие, они походили на две бездушные кнопки, воткнутые в огромный пирог, на дырки на новых колготках. Дополнял картину нервный тик – как только препод начинал психовать, у него тут же начинала нервно дергаться щека.
Вся школа, включая некоторых продвинутых учителей, звала его Пастиком из-за особенных приемов ведения урока. Основные положения Пастик рисовал на ладонях и, давая новый материал (обычно сбивчиво и неинтересно), всегда украдкой смотрел на свои руки, думая, что никто этого не замечает. Хотя даже с последнего ряда было заметно, что его ладони исписаны мелким почерком.
Пастик любил начинать урок со слов «Мы, литераторы...» или «Мы, учителя словесности...», но бдительности никогда не терял. Как только с по–следних рядов класса слышалось «хи-хи» или Пастик замечал, что кто-то передает друг другу записки, он швырял книгу и с искаженным лицом, топоча, как злой гном, несся между рядами, чтобы наказать беднягу.
Чаще всего он норовил врезать по спине провинившегося своей длинной деревянной указкой. Ребята говорили, что это больно, хотя синяков не оставалось.
У этого учителя словесности был замечательный лексикон: мальчишек он называл мерзавцами и негодяями, а девочкам кричал: «Закрой пасть!» Правда, к девочкам он не прикасался, но никогда не называл по имени, а строго фамильярно отчитывал, что в принципе тоже было грубо и унизительно.
Когда устных замечаний набиралось больше трех, Пастик зеленел лицом и рявкал: «Давай дневник!» Слово «Замечание» в школьном дневнике писал каллиграфическим почерком и очень старался. Иногда он делал это по десять раз за урок, решая какие-то свои психологические проблемы и мучаясь комплексами.
Прежде чем стать учителем, Пастик проработал много лет школьным сторожем и получил диплом заочно. Он шел осознанно и целеустремленно к безграничной власти над детьми. И был бы счастлив, если бы ученики боялись и уважали его, но вызывал как раз обратную реакцию.
Странно, но среди учителей у Пастика была хорошая репутация. По субботам он вел «Клуб книголюбов» и часто перед нами хвастался, что открытым голосованием его выбрали председателем. К началу очередного заседания Пастик сдвигал в нашем классе столы буквой «П», а иногда даже просил нас помочь, пока он приготовит чай и разложит пироги с брусникой по тарелкам.
Народу собиралось много. Обычно приходили все учителя. Пастик, вдохновенно подвывая, декламировал стихи, а женщины пили чай и шептались: «Какой умница, такой организатор! Душка! Не пьет, не курит... Да, вы что!».
Пастик застенчиво улыбался и благодарил всех за внимание.
