После заседания клуба остатки пирогов прятались в шкаф с учебниками, из-за чего в классе завелась уйма тараканов. Рыжие твари вели себя нахально и разгуливали по партам во время уроков, как у себя дома. Наших хулиганов это радовало, потому что теперь Пастика можно было вывести из себя еще быстрее. Мальчишки подкладывали ему мерзких тварей в портфель или в журнал с оценками. Пастик морщился, скидывая брезгливым движением пришельца на пол, и демонстративно замолкал – глаза его гасли, губы поджимались. Он, конечно, знал, что тараканы – это наша работа, хотя на деле получалось, что насекомое пришло к нему в гости само. И наказывать было некого. Наши мальчишки даже придумали что-то вроде суперигры – кто осмелится бросить таракана Пастику на лысину, тот будет круче остальных. Но открыто воевать с учителем никто не хотел.
Девчонкам достаточно было просто заметить рыжие усы, и они тут же начинали дико визжать. А если кто-нибудь из отпетых хулиганов бросал таракана в нашу сторону, то начиналось настоящее шоу.
Когда весть о душераздирающих криках, несущихся из нашего класса с завидным постоянством, дошла до завуча, тот решил собрать родителей.
Однако Пастик отперся и все свалил на учеников, что это, мол, родители не научили нас правильно мыть полы, и мы оставляем мокрые разводы. Тараканы обожают пить, оттого так дружно и размножаются.
Из-за этой «тараканьей войны» в школу мы шли по утрам как на каторгу. Так продолжалось два года – четвертый и пятый класс. Потом стараниями родителей нам дали другого классного руководителя. Мы не поинтересовались, что будет с беднягой Пастиком, просто все свободно вздохнули. Хуже и противнее него мог быть только Франкенштейн.
Через несколько лет после окончания школы, побывав на школьном вечере, я с грустью наблюдала все тот же надоевший до чертей советский формат – выходящих рядами, как на допрос, выпускников, развешенные по стенкам надувные шары и учительниц в белых кружевных кофточках и строгих, но уже измятых юбках из дешевого материала.
Одни вышедшие на авансцену выпускники гордо рассказывали, что женаты и имеют свой бизнес, другие, веселя шумный зал, путались в цифрах, пытаясь подсчитать количество собственных детей, а некоторым сказать было нечего, и, сконфузившись, они передавали микрофон другим.
Тогда я узнала, что Пастика наконец дисквалифицировали или, проще говоря, выперли. Эта новость не могла оставить равнодушной бывших учеников – все мы возбужденно пересказывали ее друг другу. Кто-то предложил:
– А почему нельзя было начать встречу выпускников нашего класса с этого заявления? А что? Выходит молоденькая директриса и ясным голоском, не скрывая волнения, ведь она и сама когда-то училась здесь, говорит: «Прошло двадцать лет! Должно было пройти целых двадцать (пауза) лет – и мы это сделали!.. (Длинная пауза.) Мы уволили Пастика... Выперли его к чертям собачьим!» Представляете, какие будут аплодисменты?
Мы дружно захлопали.
Вот если бы так можно было разобраться и у нас на фирме...
Я продолжала встречаться с Артемом. Мы, что называется, приглядывались и, как мне казалось, нравились друг другу, но если разобраться, дружбой наши отношения нельзя было назвать.
Иногда я получала по электронке от него послания, порой он названивал по несколько раз в день и долго и подробно рассказывал о своих бывших возлюбленных, считая, видимо, что мне это очень интересно. Он ныл часами, давая понять, что опустошен расставаниями и изменами и боится нового разочарования.
Слушая его, я приходила к выводу, что мой приятель – настоящий бабник, в самом прямом смысле этого слова. Он все время находился в поиске – встречался, очаровывался, завоевывал, разочаровывался... Ну как тут бедняге было не опустошиться душевно? Бабник – это диагноз.
Артем с упоением и азартом охотился не только за сладостным сиюминутным наслаждением, но и за интересным, а порой и нужным общением, ловил на себе восхищенные взгляды, получал комплименты, влюблял в себя, разбивал сердца несчаст–ным, а потом быстренько сматывался. Он вечно любовался собой и требовал восхищения от окружающих.
В его синих, доверчиво распахнутых и незамутненных душевными муками глазах я читала томительное ожидание чуда, словно он вот-вот должен был получить сказочное наследство и разбогатеть.
Порой мне даже казалось, что он общается со мной не по-приятельски и не как с любимой, а как со случайным попутчиком в зале ожидания аэропорта или вокзала.
В выходные мы пару раз сходили на каток и разок, по моей инициативе, в кино на чрезвычайно чувствительный и тревожный фильм Бернардо Бертолуччи «Ускользающая красота». Я словно завороженная смотрела историю юной американки в исполнении восхитительной Лив Тайлер, отправившейся в Италию, чтобы найти разгадку непонятной записи в оставленном матерью дневнике и встретиться с мужчиной, который четыре года назад подарил ей первый в ее жизни поцелуй.
Артему картина не понравилась.
– Может, и ничего было бы, – сказал он, когда мы вместе с толпой выходили из зала, – да актриса страшная, как атомная война.
