Ещё бы. Он мне вынес приговор, а получилось, что запланированный смертник увернулся, с того света вернулся. Здравствуйте, Роман Михайлович!
Сцену сняли легко.
Четвёртая серия с того начиналась, чем завершилась третья, – с моего явления в этой квартире. Я продал ворованную колбасу Мих Тиху, отцу Насти, в её присутствии и к её неудовольствию, вполне натуральному даже. Реальной Насте (не героине фильма) этот сценарный ход и в самом деле не нравился.
– Ну что, доволен? – спросила она меня, когда режиссёр сказал «снято».
Можно подумать, я в самом деле провернул коммерческую операцию.
– А ты, вижу, не очень.
(Тем, что я жив, – имел я в виду.)
Ничего не ответила. Трудно отделаться от мысли, с которой уже свыклась, а я тем не менее жив. Ей не сказали ещё, что сегодня Кирюшу, её дружбана закадычного, вместо меня ждёт приступ сердечный.
Другим я понравился.
– Даже оригинально получилось, – произнёс режиссёр, как бы призывая всех согласиться.
– По-моему, ни на что не похоже, – сказал оператор.
– Да нет, как раз на жизнь очень похоже, – сказала гримёрша. – У нас в садоводстве бюстгальтеры по домам разносят, тоже ворованные.
Я вмешался:
– Точно ворованные? Может, там зарплата бюстгальтерами. На электромеханическом, я знаю, зарплату амперметрами выдают.
– Амперметры никому не нужны, их воровать незачем. А бюстгальтер – полезная вещь, его и своровать не грех.
– Танюша, – укорил свою родственницу Буткевич (о родстве я ещё не догадывался), – ну что ты несёшь, в самом деле?
– Да потому что жизнь. Это жизнь!
– Когда жизнь, очень хорошо, – сказал Буткевич. – Отлично, если жизнь у нас получается. Только что дальше? Дальше-то что?.. Или так и повиснет вставным эпизодом?
– Не повиснет, – сказал режиссёр. – Будет камертоном. Ко всей серии камертон.
– Камертон! – закатила глаза Настя. – Камертон! Не смешите меня – «камертон»!
Она засмеялась довольно фальшиво, будто бы действительно кем-то рассмешённая, и, почувствовав неестественность своего смеха, подошла к окну поглядеть на кактус.
Что тут сказать? Если бы меня прихлопнули в этой серии, как и задумывалось вначале, ей бы, я понял, было приятнее. Обманул ожидания? Ну конечно, я всегда обманывал её ожидания! Свойство личности моей – обманывать ожидания. И самому обманываться. Я, когда шёл сегодня к Хунглингеру, конечно, догадывался, что с её стороны повеет на меня холодком, но не лютостью всё же! Я вполне допускал, что мы по-хорошему отметим нашу встречу, без посторонних помех, не как в прошлый раз. Ну и ладно, Настя, это твой выбор.
Кактус пышно расцвёл – редкость, наверное. Она разглядывала жёлто-алый цветок. Ну-ка потрогай пальчиком.
Никто не спросил, чем недовольна.
А чем она недовольна?
Тем, наверное, что отец её Мих Тих, если спросят, купил ворованную колбасу? На сердитых воду возят, мадам.
– Интересно всё-таки, что думает автор, – сказал режиссёр.
– Автор думает, – ответил Буткевич, кивнув на закрытую дверь. – Думает, и этого вполне достаточно.
На этом обсуждение отснятого эпизода завершилось – по крайней мере, при мне. Буткевич отвёл меня в сторону и дал мне конверт, сказав «спасибо».
В эту официальную минуту он обратился ко мне на «вы».
– У вас появилась заступница. Что ж, автору виднее. Но ничего обещать не могу. Пока идей нет. Посмотрим.
– А прикрытие? – спросил я. – Она вам говорила о прикрытии?
– Вербовка и Иностранный легион исключаются. Никто не поверит.
– Взято из жизни, – сказал я.
– Не всё, что из жизни, похоже на жизнь.
С этими словами он вернулся к своим; народу в квартире набралось порядком, режиссёр давал актёрам установки к следующему эпизоду, это меня не касалось.
В принципе, я мог уходить. Да и встречаться с Кириллом желания не было, а он вот-вот подойдёт, скоропостижная смерть ему назначена перед обедом. Но хотелось перекинуться с автором парой слов.
Марьяна отсиживалась у себя в комнате, ясное дело за компьютером, – съёмочный процесс её не интересовал абсолютно, так что она не видела, как я работаю перед камерой. Жаль. А вдруг бы ей что-нибудь в моей игре подсказало?
Они всё готовились к следующему эпизоду, а я к Марьяне постучал и зашёл.
Так и есть, за компьютером. На экране – не помню, как называлась, – игра: на клеточном поле взорвётся бомбочка, когда откроешь не тот квадратик.
Сердита. Очень сердита. Но не на меня.
Сел рядом. Она на клеточки курсор наводит.
– Колбаса продана, – отчитываюсь. – Актёр подтвердил игрой возможность второго плана.
(Это я о себе.)
Молчит. Клеточки зажигаются. Смотрю.
Так минут пять молча смотрел, как у неё на экране дела продвигаются.
Вдруг неожиданно – и жестковато:
– Вас очень много.
– Нас?
– Вас – лично.
Вот те раз! Где меня много? Здесь? Или она это в другом смысле сказала – не в том, как иногда говорят? А мне действительно говорят – не часто, но иногда, – что меня много…
Хорошо, пусть. Я сделал вид, что не понял. (А я действительно не понял: где много?)
– Марьяна, хотите, расскажу – может быть, пригодится, – как мы с другом измеряли электрическое сопротивление тела жителей районных центров нашей области?..
Я и договорить не успел, а она отрезала:
– Не хочу.
