И что интересно! Этого никто не замечает, а вот среди действующих лиц канонического «Гамлета» она отдельно не обозначена.
Она появляется по мере развития событий – под занавес: «Входят Фортинбрас и английские послы, с барабанным боем, знамёнами, и свита». Та самая свита Фортинбраса. Но больше о ней не сказано ничего.
Больше не сказано ничего…
Даже не сказано, велика ли она. Наверное, так велика, что, согласно чеховскому персонажу, способна проникать в другие пьесы. И это естественно, потому что Фортинбрас – оккупант, он экспансивен, и за ним – сила.
А второй пример – рассказ «Гость». И снова свита Фортинбраса – в шутейном контексте. Опять же старый провинциальный актёр. Он презрительно отзывается о столичном антрепренёре, дескать, у того слабый голос, которого актёры совсем не боятся. Не то чтобы там трагик или резонёр мог испугаться (а должны, должны!), но и «самый последний пискун из свиты Фортинбраса его не испужается». Как-то так.
Лежу. (Вижу, как я лежу: скоро сяду, но пока лежу.) Думаю о проблеме «Чехов и Фортинбрас».
Я заблуждался, когда утверждал, что Фирс – пародия на Фортинбраса.
Если кто-нибудь скажет, что Чехов презирает Фортинбраса или смеётся над ним, он ошибётся.
Тут всё сложнее.
Да, сказано «пискун». Из свиты Фортинбраса… Но нет ни малейшего пренебрежения к самому Фортинбрасу. Ничего подобного нет.
Ничего подобного нет.
Скорее, напротив. Чему бы ни случилось быть представленным…
Чему бы и случилось быть представленным на её выгодном фоне, свита,
состоящая из мелких пискунов,
предполагает присутствие,
не в пример ей самой,
чего-то совершенно особого –
значительного и могущественного!
Очевидно, это и есть сам Фортинбрас. Молодой, решительный, не знающий пока, что когда-нибудь станет Фирсом.
Но почему пискуны?
Но почему пискуны?
Но почему пискуны?
По Шекспиру, свита молчит, хочется сказать – молчит по умолчанию. По Шекспиру, свита Фортинбраса – коллективный глухонемой.
Не сродни ли загадочный писк, о котором ненароком обмолвился провинциальный актёр из рассказа Чехова, метафизическому мычанию глухонемого оратора из пьесы Ионеско?
Писк – который услышался где-то в глубинах подсознания провинциального задрюченного актёра?
Фирс «плохо слышит». (Это Гаев сказал – в первом акте «Вишнёвого сада».)
Он почти глухой, но и немота рядом – невнятен.
«…А тут ещё Фирс этот ходит, бормочет разные неподходящие слова» (вот тебе, Кит дорогой, свидетельство Яши, акт третий!..).
А эти ремарки?.. Их много!.. Ты должен знать, Кит: до Чехова не бормотали на сцене. Вспомни, как ты бормотал!..
«Бормочет про себя» – «Слышно только, как тихо бормочет Фирс» – «Бормочет» – «Бормочет что-то, чего понять нельзя».
Последняя особенно важна, здесь финальное появление Фирса.
Последние тринадцать слов – членораздельные, он произносит их, лёжа на старом диване, они всем известны. «Я полежу… Силушки-то у тебя нету, ничего не осталось, ничего… Эх ты… недотёпа!..»
Им предшествует бормотание.
Им предшествует бормотание.
Долго ли длиться ему, автор, кажется, не дал прямых указаний. Похоже на то. Но вчитаемся в ремарку внимательнее… Что это – «что-то, чего понять нельзя»? Что «понять нельзя», публика способна убедиться лишь в одном случае: если будет пытаться вникнуть в этот бубнёж и, как следствие, осознает всю тщетность своих попыток. А значит, бормотать он должен достаточно долго. Логика чеховской ремарки требует долгого бормотания.
Я не понимал этого, но интуитивно вёл себя верно на сцене.
Фирс бормочет, конечно, о главном.
Конечно, о главном.
Конечно, о главном.
Он ещё сидит на диване. Прежде чем лечь, он, прекратив бормотать, вымолвит знаменитое: «Жизнь-то прошла, словно и не жил…»
Вы никогда не узнаете,
И вот что замечательно.
И вот что замечательно.
Оратор из «Стульев» тут обнаруживает с ним родство.
Один бормочет, чего понять нельзя. Другой мычит, пытаясь быть понятым.
А вот Фортинбраса не понять невозможно.
Я, когда Фирса играл, о «Стульях» не думал. А когда в «Стульях» играл, забыл о Фирсе.
О Фортинбрасе и вовсе тогда не мечтал.
Мог ли понять я тогда, что место бормотанию Фирса в одном звуковом ряду между мычанием глухонемого оратора и артикулированной речью торжествующего Фортинбраса?
Каждый себя изъявляет в конце представления.
Каждый себя изъявляет в конце представления.
Оратор – Фирс – Фортинбрас.
Вот ряд смысловой.
Вот ряд смысловой.
Я уснул. Я, как Фирс забытый, лежал на диване. Мне приснилось, что я на сцене – в финале «Гамлета». Свита моя молчаливая, и всюду трупы лежат. Прислонясь к дверному косяку, я, Фортинбрас, стою и бормочу – что-то, чего понять нельзя. Что со мной? Я пьян? Я же знаю текст. Я же помню слова. Я замычал, я мычу.
Меня будит сосед.
Он вернулся. Обоняя запах первача, догадываюсь, что это не последействие сна, но реальность квартиры, проникшая в сон и внушившая мне ложное опьянение.
– Вставай. Вечер ещё. Чего мычишь-то? Идём на кухню. Готово.
– Машина работает, всё как надо. Праздник праздников, как ты говоришь.
