Почему-то нам захотелось перед началом переговоров поесть (избегаю говорить «перед стрелкой»), и вовсе мы не собирались ограничиться чашечкой кофе, определённо – мы ели. Не помню, что я (возможно, рататуй какой-нибудь), но что он, помню отлично: охотничьи колбаски с грибами, тогда как я не любитель грибов, не мною собранных. На столе стояла корзинка с лавашем, ещё был фарфоровый сливочник почему-то с кетчупом и почему-то неоткрытая минералка – боржоми (абхазско-грузинский конфликт позади, а до запрета напитка в нашей стране – временного, впрочем, – лет десять примерно, и чуть больше до войны с Грузией…). Может, это был грузинский ресторанчик? Но нет, вряд ли. Кстати, ел я, вспомнил, кажется, – борщ. Впрочем, не важно. Феликс по левую сторону стола сидел, рядом со мной лицом к окну, а я лицом к барной стойке, за которой, в чём уверен сейчас, никого не было – и не висел ли там, вспоминаю, портрет председателя Мао?.. Да откуда же взяться ему? Может, китайский был ресторан? Да нет же, нет. Портрет председателя Мао я видел только однажды и в другом ресторане, определённо китайском, не здесь (а в Питере – на Марата!). Но не важно, не важно.
Такова экспозиция, такова мизансцена.
Многое мне сейчас кажется странным.
Но самым странным был наш разговор.
Вот он запомнился хорошо.
(Я, кажется, повторяюсь.)
Казалось бы, перед ответственной встречей надо было бы и дискурс вести поответственнее, а Феликса потянуло вдруг на культурологию.
О да, слово «дискурс» – обязательно с ударением на первом слоге – было страшно модным в те годы.
О театре ему захотелось.
После знакомства со мной он, оказывается,
– Перечитал я вашего «Гамлета». Да, мне понравился.
Сказано было так, словно похвала относилась ко мне лично.
– Во-первых, немногословен, во-вторых, ненавязчив, в-третьих, предельно спокоен. В-четвёртых, человек-победитель, быть победителем – в природе его.
– Вы о Гамлете, о принце Датском?
– О Фортинбрасе. Мы о нём говорили. Хотели бы быть на его месте?
– Что значит «быть»? – Я не понял вопроса.
– Быть – значит быть, а не быть – значит не быть.
Смотри-ка, философ, – мелькнуло в мозгу.
– Я актёр, – напомнил я Феликсу.
– Мне кажется, каждый, кто видит на сцене этого актёра, хочет быть на его месте.
– «Этого», простите, это актёра какого?
– Какой Фортинбрас.
– Я правильно понимаю: каждый, глядя на актёра, играющего Фортинбраса, тоже хочет сыграть Фортинбраса?
– Хочет стать Фортинбрасом. Оказаться на его месте.
– На сцене?
– В жизни, конечно.
– Стоп, – попытался я вникнуть в его мысль, – не то же это самое, что сказать: каждый хочет оказаться наследным норвежским принцем?
– Фортинбрасом.
– Да, Фортинбрасом, принцем Норвежским?
– Я не спорю. Мы говорим об одном.
– Я вообще не понимаю, о чём говорим.
– Возможно, я высказываюсь неубедительно, – обидчиво проговорил Феликс. – Я далёк от театральной жизни. Это неправильно. И иногда сам задумываюсь, а не поднять ли мне на сцене… Из классики что-нибудь. Самому.
– Поднять в смысле поставить?
– Ну я не конкретно…
– В смысле профинансировать?
– Я не конкретно. Должна быть большая идея. Вы в этом, конечно, лучше разбираетесь. Просто хотел поделиться впечатлением.
– Я понял, вы прочли «Гамлета», и вам понравился Фортинбрас.
– Пример бессмертного героя.
– Они все бессмертные. И Гамлет. И Офелия. И Полоний. И даже Йорик со своим черепом.
– Нет, нет, эти все умерли. В отличие от Фортинбраса.
– Так и Фортинбрас умрёт когда-нибудь.
– Кто вам сказал?
– А разве нет?
– Там про это ничего не говорится.
– Но опыт подсказывает.
– Чужой.
– Чужой не чужой – общечеловеческий. А вы думаете, нет?
– Мой опыт подсказывает, что Фортинбрас жив. Фортинбрас бессмертен.
– Что-то подобное я слышал о Достоевском.
– Мы о Шекспире, – весомо произнёс Феликс.
В аллюзии на Булгакова я не стал признаваться.
– А Шекспир? – спросил я. – Он живой?
– Шекспир в могиле.
– А Фортинбрас нет?
– Вы читали пьесу? – спросил Феликс.
– Блеск. – Я терял самообладание. – Нет, просто блеск! Конечно, не читал! А надо? Мне бабушка рассказывала содержание… Советуете прочесть?.. Ладно, ладно, – попытался себя успокоить. – Так что же… если в художественном произведении… в романе, в трагедии, в поэме, например… любой, кто остаётся живым, так он уже и бессмертен?
– Мы не о любом, мы о Фортинбрасе.
– Чем же в этом смысле Фортинбрас отличается от любого другого вымышленного персонажа?
– Всем!
– Да чем же, чем?
– Просто вы не понимаете Фортинбраса.
– Я не понимаю?.. Блеск. Блеск! Я не понимаю Фортинбраса!
– Он бессмертен. Он отменяет смерть. Ну как же? Там прямым текстом говорится!..
– Что говорится? Там про бессмертие нет ни слова!
– Здравствуйте! Он приказывает унести мертвецов. Смерть перечёркнута. Он – воплощение жизни во всей её полноте! Он молод. Пушки – салют! А далее – открытая бесконечность!.. И мы – в ней!.. Вы что же, не чувствуете?..
– Нет никакой бесконечности!.. Нет ни вечности, ни бесконечности!.. Где вы видите бесконечность?..
– Везде! И Фортинбрас в неё смотрит!
– А Горацио? Он тоже остаётся живым… И свита Фортинбраса, она тоже состоит из бессмертных?
