Я попросил высадить меня около планетария. Вряд ли могла там быть такая афиша, но почему-то перед глазами она: «Итоги сингулярности».
Купил билет, но идти передумал. Пошёл домой.
Больше я никогда Феликса не видел.
Вот человек приезжает куда-то, не важно куда, не важно откуда – например… а не надо примеров!.. может, он никуда не уехал, просто выходит из дома и вдруг понимает – что вокруг него ад, царство мёртвых и что сам он тоже натуральный мертвец: умер в самом буквальном значении слова, возможно, даже тлению предаётся. Это не я придумал такое. Это болезнь. Это клинический бред. У него есть имя – бред Котара, так он называется. Человек убеждён, что он не живой, мёртвый.
А с этим бредом как-то связан бред бессмертия, есть и такой. Человек уверен в обратном – что никогда не умрёт.
Мне тут как-то подумалось, когда себя перечитывал, что, вообще говоря, мир литературных героев иному безумцу мог бы представиться загробным царством для реальных людей, покинувших наш белый свет. С этой точки зрения, литературные образы, создаваемые писателями, суть вместилища душ реально усопших. Они ими одушевляются. Ведь их мир теперь – это и есть тот свет, не этот, не наш. Гений ты или графоман, автор, не изменяй призванию – пиши, создавай ячейки спасения! Ради этого только и надо сегодня писать – создавать вакансии, которые ещё пригодятся. О нет, это не я так думаю. Это я, человек в целом здоровый, подумал, что кто-нибудь так мог бы мыслить болезненно. И ведь наверняка кто-нибудь так бредит, потому что вряд ли я единственный, кому это пришло в голову.
С. А. мне сказал недавно: «Не могу разобраться, кто чья тень – кто из нас тут Фирс, а кто Фортинбрас». Я не понял постановки вопроса. Или это примерка? Что он хотел этим сказать? Что в голове у редактора моего текста и, выше возьмём, – у моего, по сути, учителя?
Не понимаю, почему его так беспокоят пустоты. Он их повсюду выискивает. Я не вижу никаких смысловых пузырей. По-моему, всё на месте. Я догадываюсь: он полагает, что окончательный текст будет восприниматься, как покалеченный непосредственно им, моим редактором. Будто он много лишнего вычеркнул, ребёнка выплеснул вместе с водой. Ну что мне на это ответить? Милейший С. А., вы не виноваты ни в чём. И честно сказать, мне странно, что вас беспокоят такие детали.
Вот вам-то зачем? Мне безразлично, а вам-то зачем? Что это знание даст, на что повлияет?
Говорите, вопрос технический. Редакторский. Вопрос правдоподобия.
Вам не понятно: была на кухне, ничего не знала и вдруг приходит и всё уже знает. Как это?
Так я ж человеческим языком объяснял: мне это неведомо.
Что в том неправдоподобного, что мне это неведомо?
Или я должен непременно соврать?
Хорошо. Варианты. Ей там откровение было. Не подходит? Сторонний голос ей подсказал. Нет? Я в глубокой задумчивости сам проболтался. Марьяна позвонила и попросила прощения. Нет? Не годится?
Мог бы вообще не рассказывать. Мог бы иначе как-нибудь рассказать. Просто сказать: «Рине стало известно…» И никаких бы вопросов не было. Да почему вообще такие вопросы возникают, не понимаю? Я вообще хотел о другом. Зачем прицепляться?
А выдумать – дело нехитрое. Но я не хочу выдумывать.
Так же, как с Настей.
С. А. интересуется, куда она делась. Никуда не делась.
Ну делась. И что теперь? Вставлять дополнительный эпизод, чтобы уравновесилась композиция?
Показать проводы в ФРГ, на которых я не был?
Кремацию в Гамбурге на сорок втором году жизни?
Не дождётесь, в этом повествовании нет реальных смертей.
Да, между прочим, – прошу обратить внимание: в моём романе реально не умирает никто. У меня все живы. Много ли вы знаете таких романов? Без реальных смертей.
(Поздняя вставка: там впереди милиционера током убьёт, но это не я рассказываю, а мне рассказывают…)
Шекспир не считается. Если я вспоминаю Шекспира, так то у Шекспира. А у меня все живы.
У меня все живы.
Потом говорили, что он подался будто бы в Индию, что будто бы он увлёкся каким-то эзотерическим учением. Поговаривали, что он мелькал на Балканах, что будто бы он возглавлял какую-то секту. Мне говорили потом, что его именем названа звезда шестой величины, но как раз в этом ничего удивительного нет – не знаю, как сейчас, а ещё недавно какими-то околоакадемическими жуликами продавались якобы официальные сертификаты на всякие звёздные переименования.
Не знаю, не знаю.
Знаю одно.
Между нами – так оно и осталось, это.
Всё, что между нами произошло. Между мною и Феликсом.
Жаль, что закрылся проект. Не сразу, но всё же закрылся. И никто, кроме меня, не знал почему.
Помню, как утром позвонил Буткевич и осторожно поинтересовался, не известно ли мне, что могло вчера произойти с Феликсом.
– А что-то не так? – спросил дрогнувшим голосом.
– Нет, всё в порядке. Просто хотел узнать, не делился ли он жизненными планами.
Хорошее дело, «всё в порядке»… А «жизненными планами» – ещё лучше.
