– И обрати внимание, Евдокия, я тебя совсем не спрашиваю: добыла ли ты заначку, потрясла ли ты мошну?.. Молчишь – твое право. Тут главное – молчишь.
– А я отвечу. То, что оставил Доброжелатель, я в глаза не видела.
– Надеюсь, – задумчиво раздувая щеки, кивнул Митрохин. – Для твоего же блага. Но разыскать способна?
– Я попробую.
– Вопрос. Но если Конник впишется… – как бы совещаясь с самим собой, заговорил Семинарист. – Если Василий за тебя впряжется…
– Кость. Попроси Василия Никитича, а? – жалобно сказала Дуся. – Ты ж меня знаешь, я свое слово держу. Еще ни разу никого не подвела.
– Согласен. Верить тебе можно.
«Господи! – мысленно взвыла Землероева. – Если бы ты, Костя, знал, какую тайну прячет Воропаев, сейчас бы так не говорил! А после моего ухода пригласил дядюшку попа и попросил заново офис освятить. На мой стул святой водой побрызгать!»
Но дело таки сдвинулось с мертвой точки, с абсолютно недвижимого прикола. Если Воропаеву станет известно, что об оставленном компромате Евдокия узнала не от покойного Модеста за пять минут до его смерти, а начала поиски лишь после разговора с Костей и по его инициативе, появляется надежда на бескровное разрешение патовой ситуации. Уже теперь, по сути говоря, Евдокия могла бить себя в грудь и вопить: «Знать ничего не знала!»
Если, конечно, Семинарист о ее проколе с полиграфом не заговорит и ничего подобного смотрящему не предложит.
Но Костя умный, вон как осторожничает.
Ничтоже сумняшеся Семинарист подписал к проблеме вора в законе Васю Конника.
Пробил для Землероевой аудиенцию, сам ехать отказался – дела, которых не оставить утром в понедельник. За выходные накопились.
– Три воза с маленькой тележкой! Чесслово, если б не бумажки и пара встреч, поехал бы с тобой к Васе. Но он настроен доброжелательно, мой разговор с Васей ты сама слышала, девочка большая – разберешься, справишься.
Евдокия согласилась. Откажет Конник в помощи, что ж – взятки гладки. Пойдем другим путем, хотелось бы надеяться.
Шофера Муромцева Евдокия отпустила. Подъезжать к дому вора в законе на машине начальника ГУВД – народ смешить. Свою машину Семинарист дать не мог, так как услугами водителя не пользовался – любил сам порулить и погонять. Но предложил: если Евдокия немного подождет, он даст ей одну из разъездных машин, отправленных сейчас по курьерской надобности. Но Дуся отказалась. Сказала, что сама доберется.
…Таксист высадил москвичку у прочного, достаточно пожившего забора.
Дом, к которому Евдокию сопроводил вышедший на звонок мордоворот с наколками, тоже впечатления не произвел. Примерный вор в законе жил в доставшемся по наследству от матери одноэтажном деревянном доме, покрытом белесыми пятнами и чешуйками облупившейся зеленой краски. Одетый в простецкую майку мордоворот, играя расписными бицепсами, повел гостью вокруг заросшего лебедой жилища. Не к главному крыльцу, а к двери на веранду с дивно мутными окнами в овальных следах от кое-как прошедшейся по стеклам тряпки.
Евдокия взошла на веранду. Василий Никитич Загребин встречал ее в большом и жестком деревянном кресле. Правое колено Конника было перемотано довольно новым пушистым вязаным платком.
Кроме платка, ничего нового возле вора не наблюдалось. Многофункциональная веранда одновременно походила и на склад утильсырья с обшарпанной мебелью, и на ремонтную мастерскую – вдоль стены расположился верстак с железками. Помещение служило приемной Коннику, вор жил напоказ, не привязываясь к вещам из суетного мира.
Попивал чифирь. И сразу после кивка, означающего «здравствуй», проговорил, скривившись:
– Колено, сука, ноет… К дождю, наверное.
Никитич вялым движением руки отпустил татуированного «секретаря». Евдокия чинно примостилась на краешке замызганного табурета. Помолчала и в который раз удивилась: неужели Семинарист и Конник практически ровесники?! Стильный Константин Павлович смотрелся выпускником Сорбонны, Василия Никитича к МГУ даже не подпустили бы. Из опасения, что тот бациллами туберкулеза засыплет и зачихает всех студентов: ввалившиеся виски, кожа цвета могильной пыли и худоба об ином диагнозе не говорили. Если только в дополнении с чем-нибудь еще похлеще.
А посему понятно, крайне мягко и литературно выражаясь, недоумение воропаевцев, узнавших, что решительный и крепкий батя сдает пост такому доходяге.
– Ну чё?! – неожиданно и резко начал Конник, вытягивая вперед кадыкастую, как у грифа, шею. – Прижал тебя Ваня, да?!
Евдокия отпрянула, а Конник хрипло закашлялся, хлебнул чифиря. Попив, утер выступившие слезы. И гостья поняла, что можно говорить. Жалиться на жизнь тяжелую, несправедливую.
– Василий Никитич! – провыла с полным пониманием. – Жила в Москве, никого не трогала. Бац! Умыкнули лучшую подружку. – Евдокия расширила глаза с подпущенной слезой. – Приезжаю сюда, от Муромцевых узнаю, что здесь все разыскивают миллионы Модеста Казимировича, а я…
