Лицо его сияло: в руках он держал бежевый матерчатый рюкзачок, содержимое которого равнялось – Фёдор специально справился на базаре – стоимости строительства нового саманного дома плюс хороший калинг за невесту и расходы на весёлую свадьбу. И ещё б осталось на медовый месяц.
– Так под деревом и стоял! – не верил своему счастью Глеб.
Фёдор подивился добропорядочности таджиков. Вася – нерасторопности.
Рассказали Кариму – тот помотал головой, цокнул языком, улыбнулся неопределённо.
Вскоре мы уже катили вдоль бурлящего, гремящего валунами и ломающего утёсы Варзоба, незаметно взбираясь вверх, к Гиссарскому хребту.
Когда я смотрел на вспененный бурунами поток, руки мои немели, кожей вспоминая ледяной холод горных вод.
Поначалу вдоль дороги сплошной чередой тянулись пансионаты, санатории и байские особняки. Потом их строй поредел и понемногу сошёл на нет.
За рекой стеной стояли голые скалы, тут и там, точно мантия мехом, подбитые оторочками осыпей.
Босоногие дети на обочине кричали что-то проезжающим мимо машинам и протягивали пучки ревеня.
Не то чтобы я задремал, скорее, замечтался, влип в пустячные грёзы, благодаря чему пропустил начало разговора. И уши внимания повесил на крюк терпения с некоторым опозданием.
А разговор был любопытный.
– Что же, он, по-вашему – махди? – спросил Глеб.
– Зачем так? Не махди. Ягнобские старцы сказали: через него говорит небо. – Карим крутил баранку, не отрывая взгляда от дороги. – Они молятся за него. И наш мулло тоже молится. Говорит: явился большой отец. Долго не был и вот – пришёл.
– Мулло так говорит? – с бледной улыбкой уточнил Глеб.
– Старцы говорят, и мулло – тоже, – подтвердил Карим. – Говорят: трудно будет, но он победит. Как не победить, если с ним небо? И когда победит, весь мир припадёт к его ногам. – Карим лихо обогнал тяжело ползущую на подъём фуру. – Но он мудрый и обман не примет. Увидит, кто поклонился из страха, а кто молился за его победу.
– Карим-джон, – Глеб выглядел потерянным, – и люди верят? Вы – верите?
Карим удивлённо фыркнул:
– Как не верить, если старцы говорят?
Фёдор торжествующе обернулся с переднего сиденья к Глебу:
– Что, съел?
Я шепнул в ухо сидевшему рядом Сергею:
– О ком они?
– О ком ещё? – Сергей повернулся, щекотнув мне щеку бородой. – О нём. О Белом Царе.
Глеб сидел молча, но внутри него кипели страсти – выдавали глаза, лицевые мышцы и дым из ушей.
Иной раз русские европейцы напоминают мне Маугли, который вышел из леса, посмотрел на широком экране Пазолини, Фасбиндера и Гая Ричи, мучительно проштудировал Хайдеггера, Юнга и Грамши, после чего окончательно запутался с самоидентификацией. Новые впечатления уже не позволяют ему носиться голым в чаще, но и жить среди обретённой реальности он тоже не в состоянии.
В селении под Анзобским перевалом Фёдор купил тюбетейку.
Продавец за прилавком сельмага – тут было всё необходимое от лепёшек и «спрайта» до велосипедных насосов и мотыг – долго не мог подобрать размер под его академическую голову, но ничего, сыскал.
Тюбетейка на голом черепе Фёдора смотрелась естественно и, пожалуй, была ему к лицу.
Разумеется, Вася язвительно польстил.
Сергей попытался соорудить из своей шапки-трансформера что-то похожее, но вышла тиара.
Вскоре впереди показалась чёрная дыра Анзобского тоннеля. Там, за Гиссарским хребтом, лежала земля древнего Согда.
Фёдор рассказал: долбить тоннель начали ещё в конце восьмидесятых, но после распада Союза строительство остановили. Продолжили лет через семь, уже после гражданской, когда замирили вовчиков. Подключили иранцев, те и пробили гору. Длина норы больше пяти километров – серьёзная штука.
Я помнил новенький Шар-Шар, поэтому удивился, когда в тоннеле мы погрузились в мутный сумрак, едва прорезаемый огнями фар, и медленно поползли, ныряя из рытвины в рытвину, по вдрызг разбитому полотну.
Свет скользил по сочащимся влагой стенам.
Ямы и огромные лужи – чёрт знает, какие там таятся бездны, – Карим объезжал по встречной полосе, что с непривычки казалось мне рискованным. Однако проносило.
В салоне стало душно. Я приспустил стекло на дверце и тут же получил в лицо тугую волну крепко настоянных выхлопных газов. Шайтон! В этой сырой норе не работало не только освещение, но и вентиляция. Случись авария, затор, здесь просто задохнёшься, как в газвагене.
Глеб и Фёдор хором шикнули, но я уже и сам стремительно поднял стекло.
– Тут часто так, – спокойно посетовал Карим. – Воздушная тяга плохо фурычит.
Дальше ехали с бодрящим ощущением опасности, пока впереди не показался всё ярче разгорающийся свет.
За перевалом на обочине вновь появились дети с пучками ревеня. Должно быть, местный промысел.
Помимо ревеня Согдиана встретила нас солнечными брызгами, снежными вершинами и огромным синим флагом небес. Такой не пришпилишь даже к душанбинскому флагштоку.
Взяв на себя смелость проделать работу Фёдора, я дал небольшой комментарий.
