Возвращаясь через арчовую рощу, ушёл влево и, скача по осыпи из огромных камней, забрался на южный склон отрога, серо-бурой волной поднимавшегося над альпбазой. Палки тут были бесполезны, так что спасибо берцам, туго обхватившим лодыжку, – ног не поломал.
Такая весна разливалась кругом и так ласково сияло солнце, что внутри меня всё потягивалось и жмурилось.
Снял рубашку и футболку, сел на плоскую глыбу и откинулся назад на локти.
Что я делаю в этих морщинах планеты, под этим фанским ультрафиолетом? Почему не сажаю в грядку цукини и грибовские кустовые?
Было бы, наверно, здорово, если б я очутился здесь не по произволу случая, а по какому-нибудь делу государственной – не меньше – важности. А что это, как не случай, если выпали разом две кости – предложение Фёдора и отчаянный каприз брата, которому я по жизни должен?
Когда внутри тебя нет ремесла, способного через изделие твоих умелых рук и бодрствующего духа наполнить содержанием пустые дни, когда ты опоздал везде, где только мог, ты и твоя жизнь делаются глупыми.
Тут бы и надо, чтобы пришла на помощь Родина, которая больше и долговременнее отдельной жизни человека, и поручила тебе дело. Какое-нибудь опасное и нужное, как солдату.
«Дан приказ: ему – на запад…» Вот и мне бы дали: на восток. Я бы исполнил, и жизнь моя перестала бы быть глупой.
В тот день, когда мы познакомились с Фёдором, я слушал доклад: «Роль этнографических изысканий военных разведчиков в становлении имперской идеологии: сравнительный анализ российского и британского опыта». Хороший был доклад.
Родина-мать, отец-командир, дайте мне приказ, ну дайте, дайте! У вас их много, неужели не найдётся одного и для меня? Пусть небольшого, не такого, чтобы ворочать горы и выпаривать моря. А как Пржевальскому с Козловым. Да что там – хотя б отправиться с пакетом, куда послан, и дойти…
Впрочем, чтобы иметь приказ, достаточно уверовать, что он получен.
Допустим, я получил его. Родина сказала: на восток. Меня бы это изменило?
Я что, расстрелял бы враждебного моему приказу/делу таджика у построенного моими предками Нурекского водохранилища на месте, не откладывая до другого раза?
Определённо расстрелял.
Турбины для Нурекской ГЭС проектировал мой отец. Совместно с харьковчанами. Он делал это для своей, а вышло – для его страны. А что для своей страны сделал тот баклан? Про мою страну не спрашиваю.
Без разговоров – к стенке.
И что бы я почувствовал, когда свершилось дело?
Чужая смерть тяжка. Тяжелее собственной. Даже смерть врага. Тем более врага такого – пустейшего врага. Врага из чепухового бахвальства.
Мне было бы непросто его расстреливать.
И всё-таки приказ – это всегда война. А жалость на войне – губительна.
Пришлось бы расстрелять его со скорбью. Да, именно со скорбью.
Тяжёлый долг исполнен: враг умер быстро, без унижений, боли и тоски. Он умер хорошо. А хорошая смерть, если она в твоей власти, – это уже милость. Милость к падшим. Её нам призывали лирой. Я услышал. И милость изъявил.
Вот что бы я почувствовал.
И ещё – я бы в омлет разбился, но вернул им их детей.
Вот странности взросления и тайны возрастных метаморфоз!
В пятнадцать я был уверен, что везде успел и жизнь моя горит талантливо и ярко.
В пятнадцать я был сосудом, полным родительской любви, им, вместившим в меня свою любовь, отвечающим: Родина-мать, отец-командир, оставьте, наконец, меня в покое!
Сейчас таков мой сын.
Придётся ли ему кого-нибудь расстреливать, как только что со скорбью сделал я?
Стоп. А может быть, мой слух дремал и я не разобрал, что приказ в действительности отдан? То есть я его услышал не так, а как блажь одержимого брата. А брат – просто труба, в которую дул тот, кто имеет право. Дул для меня. Он дул, а я видел брата и не слышал трубача…
Направляясь после солнечного омовения к дому, в арчовой роще повстречал Сергея.
Он был возбуждён. Ходил к Алаудинскому перевалу, с которого на две стороны открывается отличный вид: на цирк Куликалонских озёр и на пяти тысячники Фанских гор – Чапдару, Бодхону, Замок. А тут незапланированное впечатление: под перевалом нос к носу столкнулся с медведем. Ничего, разошлись миром – медведь сбежал.
– Что у тебя с мясом? – задал я давно чесавшийся вопрос. – Хвораешь или убеждения?
История оказалась непростой.
Сколько Сергей себя помнил, всегда питал интерес ко всему индийскому. В детстве, бывало, увидит сари или рубаху со слоном, услышит, ещё не понимая смысла, слова «Брахмапутра» или «ситар», и эти вещи и слова начинали жить в нём, ворочаться и будить неясные переживания, мерцающие и манящие. А вот индийское кино смотреть не мог, все эти «Бродяги», «Зиты и Гиты» и «Созданы друг для друга», – чувствовал: профанация чего-то важного, как вещее слово на стене сортира. И ко всему – организм упорно не принимал мяса. Ни говядину, ни свинину, ни баранину. Отказывал даже рыбе. Сметана, масло, молоко – за милую душу, а мясо – ни в какую. Сергей с организмом боролся, иногда побеждал, но всякий раз ненадолго.
