Вытянув из щели специальной вертикальной полочки диск, Настя вставила его в порт ноутбука и вывела на экран панель управления патефоном. Из колонок выскользнула и взвилась прозрачная, чистая, острая, как осколок хрусталя, скрипка. И опасная, как обсидиановый нож, нацеленный во имя солнечного колибри в грудь жертвенного живца. («Хорошее слово – живец, – подумала Настя. – Ещё не мёртвый, но уже обречённый, уже как будто не живой. Если приглядеться – все мы по жизни немного живцы».) Настя увидела облака, комковатые, плотно уложенные на небе, тяжёлые и серые снизу, опалово светлеющие к холкам. И тут стеклянный нож, который до этого был только слышен, пробил их, и ударил луч – яркий солнечный луч пронзил эту облачную груду и заиграл, оживил даль, высветил её хорошо очерченным, расширяющимся книзу столбом света. Потом ударил с неба луч поменьше, потом ещё один, ещё… И всё пространство сдвинулось с места, закрутилось, звук уже был не только светом, но и ветром, способным хлестать и ласкать, и дождём… Да, кажется, с небес полил тугой белый ливень. А потом всё вокруг потемнело, и пол слегка вздрогнул, как будто под кожей земли прошла судорога.
– Егор!.. – шёпотом ужаснулась Настя, хотя хотела, как положено, прошептать: «Мама!..»
Торопливо кликнув чёрный квадратик тишины, Настя прогнала видение и внезапно поняла, что с ней происходит. В голове её всё время норовил включиться экранчик, вновь прокручивающий, воссоздающий то, что она видела в своём полном сне, а она, занимая себя то одним, то другим делом, бессознательно пыталась блокировать механизм запуска и если не вырубить этот страшный монитор совсем, не отключить питание, то хотя бы завесить его глухой тряпкой, чтобы из-под неё, чего доброго, не восстали ни тени, ни цвета, ни звуки.
Когда Катенька, сперва доставив по пятничным, забитым машинами улицам Настю на Офицерскую, наконец добралась до дома, она почувствовала себя очень уставшей и опустошённой, словно транспортная толчея выжала из неё отпущенную на сегодня жизнь, как до эпохи стиральных центрифуг выжимали, прокатывая меж валков, бельё. Да так, собственно, и было – уж слишком близко к сердцу принимала Катенька мелкое дорожное хамство звереющей в пробках шоферни. И сама зверела, и сама хамила, рискованно перестраиваясь из ряда в ряд и подрезая соседей. Неудивительно поэтому, что, выпив с родителями чашку чая, Катенька прилегла в своей комнате на застеленную кровать и незаметно погрузилась в медленную реку с густой, плавно влекущей водой.
Заснула крепко. Спала глубоко. Снов не видела. И не слышала дальнего плеска потопа, тяжёлого хруста земных плит и горячих толчков бурлящей лавы. А между тем потоп шумел, плиты хрустели, а лава упруго толкалась, как беспокойный плод земного чрева. Или это был не плеск, а неслышный шелест пролетавшей мимо окна пушинки иван-чая? Или это был не хруст, а скрип песчинок, потому что завозился в земле почуявший червя мохнатый крот? Или это не лава толкалась из чрева планеты, а лопнул присыпанный в ямке каштан, выпуская почку первого в своей жизни листа?
– Вот ты говоришь: старших уважать, родителей чтить… А что твои родители? Кто они, где, чтишь ли? – Катенька считала себя героической девушкой, способной на подвиг, поэтому и вопросы задавала прямо, без подходцев.
– Это специальная история. Нетипичный случай.
– Всё равно расскажи.
– Изволь. Мать мою убили глухонемые цыгане, перепутав квартиру. Украли телевизор, дедовские боевые ордена и серьги из ушей. Виновных не нашли. – Тарарам вёл машину, не сводя глаз с дороги. На заднем сиденье благоухал заказ – две художественно составленные цветочные корзины. – А отец у меня – морской офицер. Тогда уже в запасе был, на пенсии. Он как из булочной вернулся и мать мёртвую нашёл, так его удар и хватил. Ишемический инсульт. Паралич полный, на обе половины – не то что ходить, повернуться сам не мог, чтобы утку подсунули. Речь нарушена, но мозг, однако, крепкий остался – случается такое. Его друг-сослуживец в больнице навещал, так отец ему такие сильные слова мычал, что тот дивился только. Мир, мол, определённо недодуман, недоустроен. Нет в нём изысканной закруглённости. Раз уж человеку отмерен срок и век его сочтён, то следовало бы ему в конце своей истории просто испариться. Самым натуральным образом, безо всяких эвфемизмов: изжил свою судьбу и – пшик – нет тебя, растаял облачком. Но благодати такой человеку по недомыслию небесному не дано. И что выходит? Выходит, что, испытав человека и покарав его в финале мучительной и долгой смертью, Повелитель вселенной и Господин миров уже испытывает заодно его родных и близких. Понимаешь, отец не про себя только говорил, он до обобщений поднимался. Неправильно это ему казалось, чтобы страданием матери терзать сына, а смертной мукой дочери – отца. Это мне его друг потом уже рассказывал.
– А я думаю, – включила голос Катенька, – тяжёлые болезни перед смертью Бог даёт людям, чтобы облегчить близким боль разлуки.
Тарарам как будто не услышал.
