– Никто же не возвращается к однажды уже решённой головоломке. Зачем перечитывать прочитанный детектив и разгадывать разгаданный кроссворд? Заведённый порядок вещей такого не предполагает.
– Всё. Успокоилась. – Настя шмыгнула носом. – В конце концов, мне есть чем утешиться. Знаешь, я всегда подозревала, что всё дурное в жизни нас непременно когда-нибудь настигнет и всё отвратительное в свой час исполнится. Вот и настигло. Что ж теперь клякситься…
– Хорошо хоть, во сне только.
– Не обольщайся – ещё не вечер.
– Опять то же самое. Повторы – петля за петлёй. – Тарарам глубоко затянулся, стрельнул уголёк папиросы. – Простите, друзья, за стариковское брюзжание – хоть я и негр преклонных годов, но суть всё-таки передаю верно. Какую-то болезненную инфантильность из раза в раз показывает нам оборачивающееся вокруг самого себя время. Мы словно укололись о веретено и зачаровались колдовским проклятием: точно во сне всё тычем в свою землю какую-то голландскую рассаду, какой-то заморский маис, а после удивляемся, что нет плодов. Окучиваем, пропалываем, удобряем, поливаем, а дивного цвета и урожая нет. Почти нет. Смехотворный урожай. А казалось бы, ведь ясно – земля не всякий корень принимает. Она любит и холит свой, ею же самой рождённый. И если чего-то такого, небывалого, в укладе жизни, идеалах и культуре нам захочется, так это небывалое надо к родному корню с душой и умением прививать, а не пытаться просто взять и пересадить сюда чужое и готовое. Оно тут всё равно зачахнет, так и не вывесив на ветках райских огурцов. Это то же самое, как если, скажем, в Норильске развивать традицию жгучего фламенко в ушанке и валенках или сочинять рэггей в соболиной тайге, где комары в два счета сожрут всю вашу Ямайку. По уму там надо петь песню мошки́, тулупчика и малахая. Песню тайменя и хариуса там надо петь. Словом, давно следует усвоить, что всё живое можно вывести лишь из родного корня, а без того мы будем вечно плутать в рукавах чужой формы, путаясь в её застёжках, пуговицах и отворотах. То есть заниматься нелепейшим, пустым и вздорным делом. Потому что эта форма шита не на нас.
– Благодаря побеждающей общечеловечности, практически уже торжествующей общечеловечности, мы всё дальше уходим от естества – ты об этом говоришь? – Егор пошире открыл окно – табачный дым и жар газовой плиты, на которой готовился в казане узбекский плов, придавал Тарарамовой кухне сходство с кузней, где тульские мастера, ладившие аглицкой блохе подковы, решили подкрепиться.
– Благодаря общечеловечности мы, дружок, со всех сторон обложены тошнотворной мертвечиной. Обложены чужим, готовым и неживым. Вглядитесь в картинку – ведь всё это, в массе своей, не от нашего естества. А живое вокруг только то, что своё, от натуры, что естественное. С точки зрения естественности окружающий нас бублимир ни к чёрту не годится. Не годится весь, во всю свою унылую длину. И беда в том, что многие в этом якобы универсальном общечеловеческом пространстве своё естество перестают чувствовать. В них затухает внутреннее пламя их особости, и они больше не слышат шёпот своей души. Такие люди, потеряв связь с собой, не понимают природу иссушения, пробуждающего в них жажду деятельности, и не имеют представления об источнике, способном эту жажду утолить, – они просто пытаются воспользоваться готовым и нарядить свой талант, коль скоро он есть, в чужую для него форму, а деятельности дать направление ослепившей их чужой идеей. Но мы ведь не всякую кровь терпим в своих жилах, не всякую в нас можно влить так, чтобы не убить. Хотя на вид она вся красная… Душа чувствует чужое, душа противится, но те, кто влез в чужую форму, как в глухой скафандр, её не слышат. И всё же порой мучаются, не понимая, что же они делают не так. А жизнь тем временем проходит по мере исполнения составляющих её небольших желаний…
– А что не так? – поинтересовалась Катенька, вожделенно вкушающая запах плова.
– В чужой форме всё умрёт – и талант, и способности. – Тарарам приоткрыл крышку казана, в котором рис с курагой и барбарисом уже был собран в горку, и в кухню с новой силой ворвались пары ташкентской чайханы. – Умрёт, не дав плодов, так и не воплотив того, что в изначальном замысле эти таланты и способности призваны были воплотить. В чужой форме они сгорят, как зёрно в навозе.
– А разве нельзя в заёмные формы вложить своё, из нашей жизни, нашего естества выведенное содержание? – Настя украшала в миске салат «Пикадилли» лапками укропа.
