– Уже целый год или больше даже… Только мне коротким кусочком это показывали, обрывком – будто в щёлку узкую давали посмотреть на то, что со мной в какой-то непонятной истории делается. На короткую минутку подпускали, а потом щёлку задёргивали. И так – с одной ночи на пятую. А бывало, и чаще. – Настя задумалась в желании следовать истине и припоминая – так ли всё сказала, после чего призналась: – Правда, бывало, что и в месяц – раз.
– И что, тогда уже в нём, во сне этом, ужас сидел? – спросил Егор, а сам подумал, что если число сто одиннадцать миллионов сто одиннадцать тысяч сто одиннадцать помножить на само себя, то в итоге получится число-перевертень – 12345678987654321. Однако никаких выводов из этого соображения не сделал. Нечто подобное он замечал и раньше – после близости с Настей его посещали странные мысли, не имевшие последствий.
– Нет, не сидел. Страшно не было. Недосказанность какая-то во всём чувствовалась – это да. Тревожно было, глупо, но на кошмар не тянуло. Хотя… Аванс, пожалуй, был. Не жуть, а обещание жути. Странное дело, ведь не забава грезится, не игра, не наслаждение, а вот поди ж ты – и посулы мерзости тоже манят. Манят и затягивают, как водоворот на реке. Какой-то подлинностью, что ли, достоверностью прельщают. Именно так – включается магнетизм обещанной подлинности переживания. Включается и влечёт. Влечёт неумолимо. Вот и меня, стало быть, тянуло, точно намочившую крылья стрекозу, в этот водоворот, откуда уже не выгрести.
– А я, балбес, скрипку принёс. Думал, ты нам сыграешь рондо каприччиозо. А ты, оказывается, хотела больше всего увидеть с начала до конца свой сон… И что же там случилось? Можешь рассказать?
– Нет-нет, ты что! Да и не передать этого. Как боль расскажешь? Или детский страх, смотрящий белыми глазами из темноты? – Настя натянула на себя сбившуюся в ноги простыню и отвернулась к стене.
– И всё-таки.
– Не надо, не проси.
– Что ты пугаешься того, что одолела? Подумай – ты же сама этот сон призвала, ты не отвернулась, не убежала, не спряталась от того, перед чем подспудно трепетала. Ты победила. Понимаешь? По-бе-ди-ла.
– Правда? – Настя завозилась под простынёй и снова повернулась к Егору. – Ну разве что… Тогда – попробую. Вначале всё невинно было – я вроде бы иду по просёлку, по земляной такой пыльной дороге. Кругом – где поле, где лес. И что-то неясное мне впереди слышится – словно бы лёгкий звон издалека. На этот звон я и влекусь, как утка на манок. А тут вдруг волна какая-то сзади накатывает и подталкивает, точно в спину мне кто-то большой, будто в парус бумажного кораблика, дунул. Оглянулась, а там над лесом тень такая тяжёлая, с бликами багряными встаёт. И я понимаю почему-то, как во сне – без объяснений – и бывает, что это по мою душеньку. Ну я и побежала, так как знала наверняка, что там, впереди, куда я и шла, есть дом, надёжное убежище, где я буду в безопасности. А сзади всё мрачнее и мрачнее, и воздух вокруг плотным делается, так что сквозь него с трудом уже продираешься. И все движения становятся такими медленными, плавными, и на бегу в этом вязком воздухе зависаешь, словно воздушный шарик, которым дети вздумали в волейбол поиграть. Только когда в меня сзади опять кто-то дует, вперёд быстрее пролетаешь. А воздух чем гуще, тем быстрее страх нарастает. И так уже нарос, что прямо всю меня теперь изнутри рвёт. Потому что я мягкая и беззащитная. И понятно уже, что я выбрана жертвой. И сзади огромный, как целая стихия, неизвестной породы бездушный адский зверь меня преследует, чтобы… Не знаю, что он со мной сделает, но определённо какую-нибудь гадость, какой-нибудь бесповоротный ужас. Когда оглянуться удаётся, сердце замирает и на висках словно лёд намерзает… И тут я наконец вижу дом – избу такую деревенскую, бревенчатую, необшитую, серую от времени, дождя и солнца. И избу эту какое-то чёрное облако окутывает. Сразу и звуки поменялись – звон потяжелел, сделался басистей, громче. И я бегу из последних сил, ведь дом – это спасение! Дом совсем близко, но и зверь меня своей тенью уже почти накрыл… Да, вот ещё – чудище то, что сзади настигает, как-то по-дурацки звучит, словно в такие противные скрипучие ботинки обуто, которые при каждом шаге хрюкают и повизгивают, как поросята в загоне. Нет, не ботинки даже. Так, знаешь, бывает, когда в резиновые сапоги воды зачерпнёшь, и они начинают: хлюп-хлюп, хрю-хрю… Ну так по-разному чавкать. Хотя, подумать если, какие на чудище резиновые сапоги… И тут я вижу, что облако, которое вокруг избы клубится, – это мухи! И это они, мухи – миллионы мух миллионами своих жужжалок – наполняют всё вокруг низким, давящим гулом… Ужасно! Мне этого не передать! Я бегу сквозь гудящую мушиную тучу… Туда, где должно быть спасение. Бегу… Нет. – В глазах у Насти заблестели слёзы. – Не могу. Нет.
– Ладно, не терзай себя. – Егор поцеловал Настю в ухо. – Будем считать, ты исполнила желание, а значит, от него освободилась. То, что кусочком в щёлку показывали, посмотрела целиком на широком экране. Вот увидишь – больше этот сон не вернётся.
– Почему?
