И тут, будто вняв видению Егора, чёткий силуэт Тарарама чуть замутился, подёрнулся опаловой дымкой и на глазах стал подтаивать, плыть, истончаться. Казалось, Рома уже не касается ногами стола, а парит в воздухе, точно призрак. Парит и вздрагивает вместе с колеблемым шорохами жизни эфиром, словно и сам соткан из каких-то невесомых газообразных волокон.
– Да тащите же его оттуда! – крикнула Катенька и, вскочив на стул, дёрнула призрачного Рому за ногу.
Действие получилось решительным и сильным. Столы пошатнулись, Тарарам подался вперёд, потерял равновесие и, ухватившись за тянущегося к нему со стремянки Егора, вместе с ним и стремянкой с грохотом рухнул на пол. От толчка (падая, Тарарам оттолкнулся от шаткой опоры) ножки верхнего стола соскочили с крышки нижнего, и верхний стол полетел в противоположную сторону. К счастью, Катеньку с Настей он не задел.
– Ромка, милый мой, родной, любимый, цел?! – бросилась к Роме порывистая Катенька.
Тарарам был цел. Упруго, как на пружине, поднявшись на ноги, он оглядел пространство глазами, полными грозного огня, и заговорил.
Егор, забыв про боль в ушибленном локте, так и сидел на полу. Катенька, не добежавшая до глашатая нового закона, и Настя, с писком отскочившая от грохнувшегося стола, тоже замерли на месте, жадно ловя всем своим существом излучаемый Ромой смысл. «Времена сновидений, где слуги заняли место господ», – говорил Тарарам, и слова его фейерверком взрывались в головах слушавших. «Голодное чрево пьянеет от хлеба», – говорил он, и лица людей озарялись светом истины. «Танец должен сделаться работой, а работа – танцем, чтобы радость и дело стали одним», – говорил он, и чёрные стены раздвигались в даль, открывая мокрые ночные луга, усеянные палыми звёздами. «Собака не может быть свободной, но лишь бездомной – свободные собаки остались волками», – говорил он, и слова его сгоняли пелену над бездной. «Господа не воруют и не клянчат подачек. Так есть, и границы неравенств должны быть незыблемы – пытаясь понять вора, ты впускаешь вора в своё сознание», – говорил он, и в сумеречной дали заря проливала первую кровь. «Обещания следует выполнять. Так же как и угрозы», – говорил он, и не оставалось сомнений, что впредь иначе не будет.
Тарарам действительно знал, чего хотел. И если Егор излившейся из него в этом зале песней всего лишь очаровывал, ласкал и ранил, то слова Тарарама воткнули Егора в реальность, как штепсель в розетку. Закон явился. Мир дрогнул. Над городом бушевала гроза, туго набитая, как фартовая сеть рыбой, громом и молнией.
Сколько продолжалась эта пламенная проповедь, Бог весть. Все очнулись, когда во внезапной тишине в дверях раздался всхлип. Егор обернулся. На пороге зала стоял охранник и смахивал упавшую на жёлтые усы слезу. Он не мог слышать сказанного, но, как глухая от роду змея, он почувствовал дрожь засиженной мухами земли и пришёл благодарно узреть колебателя тверди.
Нагрянувший приступ был страшен. Егор, Катенька и Настя с трудом удерживали бьющегося на полу в судорогах Тарарама – спазмы ломали и крутили его, как червя на крючке. Он хрипел, выкрикивал отрывочно и резко, расплёвывая белые пенистые хлопья, какую-то невнятицу, и его широко открытые глаза не видели того, что было рядом, но, выкатываясь из орбит, не мигая смотрели за непроницаемую для иных грань, отсекавшую землю от рая, сущее от замысла о нём, юдоль скорбей от мира без греха. На пике пароксизма Егору едва удалось втиснуть в рот Тарараму обёрнутый носовым платком ригельный ключ от дома, который тот с зубовным хрустом закусил, как удила.
Минут через семь, однако, припадок стих, зрачки закатились под веки, и, покрытый холодным потом, изнурённый, с подсыхающей на губах пеной, Рома впал в расслабленное забытьё. Охранник попытался было вызвать скорую. Его едва отговорили – опыт прошлых омовений подсказывал, что дурного не будет, покой исцелит, и организм сам вправит полученный психикой в иначе закрученном мире вывих.
Катенька и Настя дружно хлопотали вокруг Тарарама – одна подкладывала ему под голову сброшенную с плеч блузку, другая вытирала его блестящее от испарины лицо платочком. Присев на полу возле наконец-то угомонившегося товарища, Егор, всё ещё возбуждённый после перенесённого и решительно обновившего его переживания, снял с шеи диктофон, пощёлкал кнопками, поднёс крошечный динамик к уху и просиял. Есть! Скрижали отпечатались на цифре.
