Подскочила издающая бессмысленные звуки Катенька, присела над Ромой, но он и сам уже поднял с асфальта наполовину залитое кровью лицо. Удар кастета, к счастью, был скользящим и только разорвал ему над ухом кожу. Настя застыла, не в силах сдвинуться с места, и смотрела во все глаза на Егора, так и не выпустившего из руки ножа. Тонущая в сумерках улица была пуста – прохожие по привычке обходили драку стороной, – только зарезанный Егором старорусский гуляка лежал на асфальте, страшно хрипел, и из его раны толчками, словно пузыри грязевого гейзера, выходила тёмная густая кровь. Полумрак съедал цвета – алый сейчас было не отличить от зелёного.
Егор открыл валявшуюся рядом бутылку воды и обмыл Роме рану. Катенька с причитаниями подала платок.
– Рулить сможешь? – спросил Егор.
Тарарам, морщась от боли, кивнул.
– Поехали, – сказал он, поднимаясь с земли. – Теперь, дружок, у нас и вовсе пути обратно нет.
– Я его пырнул, – решительно возразил Егор, – я, если что, и отвечу.
– Ты веришь в людской суд? – Тарарам, придерживая платок на ране, уже шёл к машине. – Зря. Запомни: ты поступил как должно. Как деды поступали и отцы. И потом – там, в новом мире, мы уже будем без греха, как младенцы на крестинах.
Ехали по тёмным улицам, искали по указателям выезд на Шимск. Егор только-только успел на ходу перевязать найденным в аптечке бинтом Тарараму голову, как позвонила Настя.
– Не знаю, как здесь скорую набирать, – глухим голосом сообщила она. – Поэтому я к магазину МЧС вызвала. Как думаешь – может, и ничего?
Она хотела сказать, что любит Егора, сильно, до самой глубины, до дна, любит всем сердцем, всем существом, любит так, как никого ещё не любила, но не сказала. Решила – поймёт. Он понял. В кармане Егор нащупал машинально сложенный «опинель», достал его и выбросил в темноту за опущенным стеклом.
На Пулковское шоссе въехали в начале четвёртого утра. Восток ещё даже не брезжил. Четырёхчасовой путь одолели за семь с небольшим. Раненая «мазда» плелась едва-едва, позвякивая на неровностях дороги осколками пружины – Катенька была не приучена колесить в темноте. Да и у «самурая» головной свет никуда не годился. И всё равно – так медленно Тарарам ещё никогда не ездил.
Ночью псы расплаты словно потеряли их след: возле деревни Старый Медведь на мосту через Мшагу обоих «японцев» ослепила дальним светом и чуть не снесла в реку встречная фура, занявшая почти всё дорожное полотно; на железнодорожном переезде в Уторгоши Рому с Егором едва не размазал по рельсам товарный состав, хотя пути были открыты для проезда; на окружной дороге у Гатчины почему-то не выставили знаки ремонтники, так что «самурай» зарылся по радиатор в кучу песка, благо Тарарам не разгонялся и вовремя ударил по тормозам, – вот, собственно, и все неурядицы.
Урочного часа дожидались у Ромы на Стремянной. Егор с Тарарамом умылись и почистились. Катенька сменила Роме повязку. Дальше пили чай с солёной соломкой, потом кофе, потом снова чай. Настя послала электропочтой письмо родителям: «Люблю вас! Но сколько можно каждый день чистить зубы и заплетать на ночь косу? И ещё: синее небо, конечно, – красиво. Но хочется взглянуть и на иные небеса». Подумав, Егор и Катенька послали тоже. «Мир обвис на мне лишней кожей, и я путаюсь в нём, словно кошка в простыне. За какое дело ни возьмусь, во всём у меня выходит пересол. Простите», – написала Катенька. «Пить пиво и любить таких же глупых девушек, как ты сам – разве для этого меня родили? Воспитать в себе характер, ровный, как горизонт, ходить на службу, приносить домой зарплату и пить чай с лимоном перед телевизором – для этого? Ухожу искать: для чего, – написал Егор. – Да и вообще – жизнь нравится нам лишь потому, что в конце концов кончается». Все чувствовали, что написали длинно – разболтались. Тарараму сказать последнее прости, кроме, пожалуй, цокотухи Даши, разъезжающей на тёртой «мерседес», было некому – он писать не стал. Под конец Настя даже немного подремала.
– Добра-то сколько пропадёт, – шёпотом сказала Катенька Роме, памятуя об оставленных в закромах авто запасах.
– Забудь, – сказал тот.
– Уже забыла.
В десять вышли из дома. Ветер с запада гнал облака. На месте Невских бань из-за забора уже поднимались штыри арматуры – костяк грядущего зеркально-бетонного парадиза. Над перекрёстком Колокольной и Марата трепетал, запутавшись верёвочкой в проводах, красный воздушный шарик. Встречные прохожие были без лиц – по крайней мере, Тарарам ни одного не запомнил.
В холле их встретил молодцеватый охранник Влас. Вид он имел странный – возбуждённый, раскрасневшийся, будто только что закончил комплекс тренировочных упражнений по применению сапёрной лопатки в рукопашном бою. Беспрепятственно пропустив Рому с компанией в зал, страж послал им вслед грозный взгляд, вспыхнувший, как раздутый уголь в мангале, тёмной искрой озарения.
