– Очень, очень странное дело, – ответила Мириам. – Да, мы ее видели. В парке. Она лежала на одеяле и спала. Среди дня. Я еще сказала: «А, горишь на работе?»
Мириам засмеялась.
– Если честно, я только рада, что она выкроила минутку на отдых, – сказала Сынди. – Она так тяжело работает! Я ее не видела уже… сколько? Две недели? И еще эта новая стрижка!
Тут Мириам тоже что-то сказала, а Сынди отвечала ей то ли в течение часа, то ли в течение минуты, но Тоби уже ничего не слышал, потому что у него застыла кровь в жилах, среднее ухо взорвалось, мозг превратился в замазку и закапал из носа, а лицо расплавилось и стекло с черепа, и он понял, что его жизнь больше никогда не будет прежней и что он ничего не понимает и уже вообще никогда ничего не поймет.
В тот день, когда Тоби познакомился с Рэйчел, он стоически-мученически переносил самую долгую засушливую полосу в своей взрослой жизни после долгожданной потери невинности. Первый раз у него случился в тот год, что мы провели в Израиле, когда он по пьяни перепихнулся с моей соседкой по комнате, Лори, у которой зубы торчали вперед. Тоби страшно жалел о случившемся, за исключением того факта, что это все-таки случилось и теперь он хотя бы не умрет девственником. В тот год ему исполнилось двадцать лет, и позор оттого, что он расстался с подростковым возрастом, но не расстался с «девственной плевой», как назвал это Сет, был невыносим. В ту ночь он вернулся в общежитие, как солдат возвращается домой с войны: гордый и немножко травмированный. Соседи по общежитию набежали в вестибюль, подняли Тоби на плечи и понесли. Он сгорал от стыда и в то же время наслаждался, точно как во время собственно секса.
Потом был первый раз (то есть второй для него секс) в рамках настоящих отношений с девушкой. Это случилось через полгода обучения на последнем курсе, с пресной социологичкой по имени Жанин, страдавшей тревожностью. Жанин была из тех студентов, которые записывают до последней запятой все, что говорит преподаватель, и учатся потом, читая записанный текст, зазубривая его наизусть, никогда не ставя под сомнение и не задавая ни единого вопроса. Она не пыталась ничему научиться; ей нужно было пройти учебную программу и выжить. Она вечно пищала, что непременно провалится, а потом получала хорошие оценки, близкие к отличным. Она говорила, что у нее «книжный ум». Тоби про себя думал, что «книжный ум», похоже, означает отсутствие ума как такового. Он пытался утешить Жанин, объяснить ей, что ум – не самая главная характеристика в человеке, и кроме того, она ничего не может с этим поделать, и она должна быть довольна своим трудолюбием и тем, как вообще живет на этой планете. Но нельзя говорить подобные вещи принстонской студентке, которая учится так прилежно, как Жанин, и которая заговорила про «книжный ум» только для того, чтобы услышать в ответ: «Нет, нет, я потрясен твоим природным интеллектом».
– Я потрясен твоим природным интеллектом, – говорил он, и иногда ему за это перепадал оргазм от ее руки.
Он целыми ночами ждал, пока наконец закончатся ее бесконечные труды в группах для совместных самостоятельных занятий и она вернется домой и, может быть, согласится на секс. Но чаще она вежливо извинялась, утверждая, что после секса не сможет уснуть и из-за этого плохо напишет очередной доклад, или плохо сдаст экзамен, или еще что-нибудь, что было для нее, несомненно, важнее. При таком полнейшем, как в пустыне, отсутствии перспектив главной целью для Тоби было получить хотя бы немного секса и никогда не спрашивать себя, сводятся ли к этому отношения полов и нравится ли ему вообще эта девушка. Подобный вопрос был опасен, и кроме того, у Тоби не было сил его задавать: вся его энергия уходила на интерпретацию жестов. Он должен был безошибочно понимать, означает ли небрежно закинутая на его плечо рука или поцелуй прямо в губы, что ему дан зеленый свет.
