Во второй половине рассказа «Расстыковка» Арчер Сильван наконец встречает женщину, с которой разводится Марк. Она узнаёт, что кто-то пишет объемную статью для журнала, посвященную ее разводу, и решает сделать так, чтобы ее тоже выслушали. «Если вы собираетесь об этом писать, – говорится в ее послании к Арчеру, – вы обязаны выслушать обе стороны». В рассказе ее ни разу не называют по имени. Только «женщина Марка» (в воспоминаниях о лучших днях) или просто «она» (когда отношения испортились). Арчер описывает их встречу в навороченной чайной на Мэдисон-авеню, где мужчины, одетые дворецкими, почтительно стоят у стенки. Женщина рассказывает, как Марк завел интрижку со своей секретаршей, потом просил прощения у жены, но секретаршу не уволил. Женщина рассказывает, как думала, что сходит с ума, в те долгие месяцы, пока он это отрицал, но в конце концов решила ему поверить. А потом он явился на корпоратив, о котором жена не знала, с секретаршей, всем напоказ. Арчер сидит с женщиной в течение часа и слушает как она защищает тезис, что нужно принимать во внимание детали: любой брак – это очень сложная и интимная вещь, и к тому времени, как он распадается, у обоих супругов могут накопиться совершенно законные обиды. В конце концов, если доска для игры в «Отелло» становится черной (то есть по описанию Тоби, а я уже говорила, что на самом деле в нее играют не так), она становится черной для обоих партнеров.
Но после разговора Арчер уходит, и то, что он пишет вслед за этим, позже становится предметом многочасовых дискуссий в аудиториях, где изучают журналистику. Доминирующая тема этих дискуссий менялась с годами: в восьмидесятых Арчера хвалили за проявленную им репортерскую честность, ведь он написал то, что думал, а не то, чего требовал политес. В девяностых статья упоминалась в дискуссиях о том, существует ли вообще возможность писать беспристрастно. В новом тысячелетии статья стала материалом для боевого клича борцов с мизогинией; одна из причин, по которой мужской журнал вообще нанял кого-то вроде меня, женщину, это чтобы подобное не повторилось. На тот день, когда Тоби сидел в парке, «Расстыковка» больше не считалась материалом, пригодным для изучения студентами. Даже когда рассказ использовали в качестве отрицательного примера, в деканаты приходило слишком много резких писем, которые также публиковались на феминистических веб-сайтах: в них говорилось о триггерных предупреждениях и безопасных пространствах. Меня иногда приглашают выступить перед студентами, будущими журналистами, так вот: где-то после 2007 года меня начали предупреждать, чтобы я даже не упоминала об этой вещи, иначе вся беседа перерастет в выступление студентов, клеймящих меня за такой отвратительный поступок.
А вот что написал тогда Арчер, и эта строчка как раз всплыла у Тоби в голове: «Я вышел из ресторана. Мой носовой платок был мокр от ее слез. И я подумал о том, как эти суки непременно, любой ценой попытаются тебя достать».
Загорелый мужчина в костюме в обтяжку сел рядом с Тоби на парковую скамью. Солнце палило мучительным жаром, воздух был раскаленный, а парк наполнен людьми, которые наслаждались погодой, и Тоби ненавидел их всех. Мужчина закурил сигарету. Рядом со скамейкой стоял знак «НЕ КУРИТЬ». Прямо перед глазами. Зеленая гангренозная ненависть затопила Тоби, переполнила его лимфатическую систему, просочилась в мускулатуру и пропитала костный мозг. Тоби обратился к соседу по скамье:
– Послушайте, здесь нельзя курить.
Тот посмотрел на него, и Тоби указал глазами на табличку. Мужчина перевел взгляд куда-то в пространство. Он потушил сигарету, и Тоби ненадолго удивился, чего вообще завелся.
Он собирался об этом поразмыслить, но через две минуты сосед-козел вытащил еще одну сигарету и закурил прямо на глазах у Тоби.
– Но послушайте! Здесь курить запрещено.
Мужчина, казалось, даже не обратил внимания, если не считать того, что он едва заметно закатил глаза и еще раз глубоко затянулся.
Тоби встал. У него вырвался злобный вой:
– Ты, сволочь, я сейчас полицию позову!
Мужчина вгляделся в него. Такая вспышка его явно удивила и… рассмешила? Неужели этому мудаку смешно?
– Ты что, совсем чокнутый? – сказал он.
Тоби начал набирать на телефоне «девять-один-один». Сосед затянулся еще раз, щелчком отбросил сигарету в траву и зашагал прочь.
Тоби посидел с минуту, притворяясь, что смотрит в телефон, но вместо этого пульсируя гневом. Когда противник скрылся из виду, Тоби встал и снова зашагал приблизительно в сторону Ист-Сайда. Впрочем, если вдуматься, зачем? Дома его никто не ждет. Сейчас всего пять часов дня. Он тосковал по Солли, и сердце его разрывалось оттого, что он так проманипулировал сыном, оттого, что отмахнулся от исчезновения жены и не знал, разъяснится ли оно когда-нибудь, от того, как страшно ему хотелось сейчас смотреть с сыном The Goonies, слушать его умилительные и умные комментарии и отвечать на его вопросы. Тоби направился домой – больше некуда было.
А что если… Что если он не отнесся к исчезновению Рэйчел так серьезно, как следовало бы?
