Семья могла обойтись без его зарплаты, но он не собирался бросать работу. Это было бы смешно. И к чести Рэйчел надо сказать, что она ни разу не рискнула это предложить. Но Тоби продолжал быть родителем номер один. Ему звонили первому, если в школе обнаруживали, что у Ханны температура, или если у Солли появлялись опрелости от памперсов, не поддающиеся лечению обычными средствами. Именно Тоби раздобывал информацию о музыкальных занятиях и иногда украдкой сбегал с работы, чтобы в них поучаствовать, хотя эти занятия назывались «Мама и я» (а по-честному должны были бы называться «Няня и я»). Он записывал Ханну на развивающие программы, потом в кружки и спортивные секции, потом в детские сады, школы, лагеря, на уроки китайского языка, уроки тенниса и приемы у ортодонтов. Он всегда вызывался добровольцем работать на школьных книжных ярмарках и пек печенье для распродажи выпечки в пользу еврейской школы. Он открывал браузер и вводил в адресную строку «надоело готовить одно и то же на ужин», и обнаруживал веб-сайты, на которых публиковалось целое расписание рецептов, чтобы «правильно чередовать блюда» и «чтобы вашим домашним не надоедала однообразная кухня». Когда он задавал вопросы, другие женщины говорили: «Вы посмотрите только, какой “Усатый мам”!» Он считал это оскорбительным и поначалу все время говорил, что он не мама, он папа и просто выполняет свои родительские обязанности. Но скоро понял: женщин тянет комментировать потому, что их собственные мужья совершенно не интересуются ни детьми, ни домом, и стал отвечать просто смайликом. Ему приходилось оставаться дома, когда болела бебиситтер, и просить своих коллег заменить его на кафедре лектора или у постели пациента. Он не мог тягаться с перспективными лечащими врачами вроде Марко, которые в самом деле оседлали свое менторство и собирались лететь на нем к звездам.
Но разве у него был выбор? Рэйчел обязательно должна была присутствовать там и сям, и еще ей нужно было заниматься йогой, чтобы снимать стресс, и пилатесом с Мириам Ротберг, чтобы поддерживать свое положение в обществе, а еще ей нужно было быстренько ответить на е-мейлы, напомнить кое-кому кое-что и обсудить «комп-энд-бен» со своей «пиэйкой»[19]. Она мило щебетала с людьми, которым не была ничем обязана, и срывалась на Тоби и детей, когда зашивалась с вещами, не имеющими к ним никакого отношения.
Но Тоби тщательно скрывал, что доволен. Он понимал, как все это мимолетно, как быстро дети минуют очередную стадию роста и как милые мелочи проходят и уже не возвращаются. Ребенок, который пошел, больше никогда не поползет. Поэтому Тоби втайне радовался. Он не сомневался, что Рэйчел любит своих детей, но она не умела общаться с ними естественно. Она, как правило, боялась оставаться с ними одна. Она раздражалась, если они висли на ней или чересчур долго болтали, потому что ее все время тянуло куда-то в другое место. А Тоби мог часами сидеть с одним или обоими детьми на коленях, даже не замечая этого. На работе он уделял время пациентам, зная, что это не промежуточная ступень его жизни, а сама его жизнь. Вы можете себе представить, какое счастье – так рано найти свое место в мире? Вот этого Рэйчел так и не поняла: она не понимала, что амбиции не всегда направлены вверх. Порой, когда ты счастлив, твои амбиции практикуют бег на месте.
– На следующей неделе у нас будут хорошие новости, – сказал Бартак. – Иди к своим пациентам.
Но Тоби не пошел к пациентам.
Не мог. Там было негде спрятаться и уронить голову на руки или прикорнуть на несколько минут. Его обида на Рэйчел, уже превратившаяся в смерч, подпитываемый ветрами ненависти и ветрами беспокойства, не позволяла ему сосредоточиться ни на чем другом. Тоби уже сделал обход. И вообще уже четыре часа дня. А он сегодня пришел совсем рано. Можно уже уходить.
Он пошел через парк, где-то в центре парка заблудился на извилистых дорожках, наконец осознал, как он устал и как ему жарко, и сел на скамейку. Дергая себя за волосы на груди, он достал телефон. Он хотел… он нуждался в том, чтобы… проверить свои приложения для знакомств. Ему нужен был впрыск горячего коктейля из окситоцина и тестостерона, чтобы смыть с души горький осадок.
В приложении HR сегодня ничего особенно нового не оказалось. Он прокрутил старые сообщения, полные намеков и откровенности. Но ничего не почувствовал. Он больше никогда не женится. Женятся только идиоты. Брак – это устаревшее решение проблемы распоряжения недвижимостью, каковая проблема перед ним даже и не стоит. Это социальный конструкт, изобретенный религиозными людьми, чьи прочие ценности Тоби не разделял. Во времена, когда люди изобрели брак, они жили не дольше тридцати лет. Поэтому – нет. Второй раз в тот же капкан его не заманят. У него будут связи, прилагающийся к ним трепет и возбуждение, но он больше никогда не поместит свое эмоциональное здоровье в чужие руки.
