— А можно сделать из киноленты кольцовку, — сказала Елена, — и смотреть на Ларионова, смотреть, смотреть… — Гуляева, не отводя взгляда, продолжала смотреть на белеющий в темноте экран такими глазами, как будто там и вправду прокручиваются бесконечные кольцовки Ларионова.
— Елена, — прошептала поражённая Надежда, — неужели ты в него?..
— Ах, Надежда, Надежда, — сказала Елена, — существуют безумные идеи, но ведь существуют и безумные любови!..
— Ленка, ты влюбилась в Ларионова? — переспросила шёпотом Надежда. — Безумно влюблена?
Но ответ она получила на вопрос, который она не задавала.
— Имя у меня — Елена, подразумевается, что я прекрасная и за меня на дворе среди наших ребят должна быть война. А на самом деле на меня никто не обращает внимания, даже Ларионов…
— Даже Ларионов?! — удивилась Надежда. — Да Ларионов вообще ни на кого не обращает внимания, даже если бы ты была той Еленой Прекрасной, из-за которой началась Троянская война.
Но Елена на исторические доводы Фокиной не обратила никакого внимания. Она достала из спортивной сумки маленькую сумочку и уже из маленькой сумочки достала маленькое зеркальце и в полутьме стала рассматривать отражение своего лица.
— Черты правильные, — сказала она, — а всё остальное… неправильно… — Затем она тихо прошептала: — «Ты мне, зеркальце, скажи и всю правду доложи: я ль на свете всех милее? Всех румяней и белее?» И ей зеркальце в ответ: «Ты прекрасна, спору нет, но на свете есть милее, всех румяней и белее…» Вот так, — сказала с грустью Елена. — Смелая критика, как видно, родилась ещё в сказке Пушкина, а самокритика где родилась? — спросила Елена Надю, грустно улыбаясь.
Надежда подумала, пожала плечами, а Елена пояснила:
— Самокритика родилась в опере Гуно «Фауст». Там Маргарита, глядя на себя в зеркало, поёт: «Ах, как смешно смотреть мне на себя!..»
Надежда не знала, как в таких случаях утешать и что говорить, в кино и в книгах взрослые говорят что-то о красивых глазах и голосе. Самой Фокиной все зеркальца без исключения говорили, что она милая девочка, без всяких там «на свете есть милее…» Была она вне зеркальных сравнений и зеркальной критики. И ещё она ни к кому не испытывала такого чувства, которым поделилась с ней Елена.
— Если Ларионов зазнается, — сказала Надя утешительно тихим голосом, — то он должен будет начать нарушать режим, то он должен будет начать ходить по вечерам в молодёжное кафе, скажем, а если он должен будет посещать молодёжное кафе… то… с тобой…
— А почему именно со мной? — удивилась Гуляева единственному Надиному варианту.
— «Почему, почему»? Ну, хотя бы потому, что ты и… ты и прекрасная собеседница и… вообще.
— Елена Прекрасная, в скобках Собеседница, — пошутила Гуляева. — Это звучит.
Она помолчала, ей показалось, что в этих словах есть что-то обнадёживающее, и она сказала:
— А если он и впрямь зазнается!.. Если он и вправду окажется не таким, каким его все представляют… то я подойду и скажу: «Ах, ты мне нужен и не такой…» А он скажет:
«Правда?! А я думал, что я „не такой“ никому не нужен».
Так вот… Если бы мы в самом начале истории, которая называется «Флейта для чемпиона», захотели подняться и взглянуть на место действия с высоты птичьего полёта, то для этого нам пришлось бы воспользоваться теми услугами, что рекламирует фанерный щит, висящий на Ленинградском проспекте возле входа на вертолётную станцию:
Воспользуемся приглашением «Аэрофлота» и поднимемся над Москвой. Мы увидим залитые утренним солнечным светом улицы и площади, затканные паутиной проводов. Электрической паутиной. Когда я смотрю на московское небо снизу вверх или на московские улицы сверху вниз, всегда эти провода мне кажутся делом «рук» какого-то фантастического паука, который но ночам всё прядёт свою металлическую нить и всё гуще заплетает город в свои электрические сети. Ещё увидим мы лужниковский стадион, стадионы «Динамо», «Локомотив», «Труд», «ЦСКА»… Голубую, пересекающую весь город ленту Москвы-реки, напоминающую гигантскую подпись… И дворы, дворы, дворы, бесконечные московские дворы, в одном из которых и произойдёт история с названием «Флейта для чемпиона».
Как говорят вертолётчики, «зависнем» и остановим свой взгляд на одном из дворов, который привлечёт наше внимание тем, что даже с высоты нам сразу станет ясно, что там происходит что-то необычное.
Чуть снизившись ещё, мы различим, что этот двор находится в районе старого Арбата, который я так люблю, старый двор в районе старой Москвы, зажатый с четырёх сторон старомодными домами, теми невысокими домами, что, как люди, каждый имеет своё лицо и, главное, своей вполне нормальной высотой не отнимают у людей неба.
