Эта манипуляция вызвала у нее двойственные чувства. Хотя офицерским госпиталем на Арлингтон-стрит заведовали профессионалы, тот казался Диане странной декорацией в стиле Марии-Антуанетты. Позже она писала: «Работа в больнице внушает иллюзию собственной незаменимости; жизнь дома после этого кажется бессмысленной и тривиальной». Заходили друзья, приносили каштановые пироги и даже шерри ко второму завтраку – нелепый контраст по сравнению со ставшей привычной больничной диетой из маринованных яиц и заветренной рыбы. Дежурила она всего пять-шесть часов в день, не считая всплесков активности в связи с массовым поступлением раненых.
С другой стороны, вернувшись домой, Диана не отказалась от с трудом отвоеванной независимости, да и Вайолет уже не могла осуществлять над ней круглосуточный надзор, ведь слишком много всего происходило в госпитале. Вскоре Вайолет взялась переоборудовать замок Бельвуар в санаторий для выздоравливающих офицеров и стала надолго отлучаться из Лондона. Она не отказалась от своих несокрушимых убеждений по поводу приличий и брака, но даже ей стало ясно, что в мире, где воспитанные девушки из хороших семей выполняют черную работу, а молодых людей убивают на фронте, приставлять компаньонку к дочери уже бессмысленно.
В те полгода, что Диана провела в больнице Гая, война воспринималась как далекий фон, как что-то абстрактное. Работа отнимала все силы, а почти все ее друзья, которых мобилизовали, находились в безопасности в лагерях строевой подготовки. Но после возвращения на Арлингтон-стрит надежды на скорую победу померкли, и война стала реальностью. Красивых умных юношей, с которыми она танцевала, флиртовала и читала стихи, одного за другим отправляли на фронт, и там они погибали. Джулиан Гренфелл, которого приводила в восторг перспектива сражаться за «старое знамя… родину-мать и имперскую идею», умер медленной и мучительной смертью в антисанитарных условиях полевого госпиталя, получив ранение в голову осколком снаряда. Погибли кузен Дианы Джон и ее друзья Чарльз Листер и Джордж Вернон; последний надиктовал ей прощальную записку, в конце дрожащей рукой приписав первую букву ее имени – Д. – и еле различимое «люблю». Она читала ее с разрывающимся сердцем.
В больнице Гая Диана выхаживала гражданских, но в госпитале на Арлингтон-стрит, куда поступали искалеченные и контуженные, наконец осознала истинный масштаб кровопролития. Бывало, переодеваясь в чистый халат, ассистируя хирургу или успокаивая пациента, с криком очнувшегося от кошмара, она плакала от бессилия, не в силах сносить эти муки, казавшиеся ей бессмысленными.
Впрочем, уже через несколько часов она пила и танцевала. Страдания войны пробудили в лондонцах самозабвенный фатализм и жажду жизни. Мужчины погибали, уголь, масло и бензин выдавались по карточкам, еды не хватало и новой одежды было не достать [26], но всякий считал своим моральным долгом предаваться удовольствиям и веселиться, смеясь смерти в лицо.
Диана, которая и до войны придерживалась гедонистических принципов «Порочного кружка», теперь и вовсе стремилась жить так, будто каждый день был последним. Каждый вечер, кроме тех дней, когда поступали срочные раненые, она выходила куда-то с друзьями – с теми, кто остался в Лондоне или вернулся на побывку с фронта. Пресса по-прежнему пыталась за ними следить, но в сентябре 1916 года один репортер в отчаянии написал: «Вы заметили, что в последнее время ничего не слышно о леди Диане Мэннерс, мисс Нэнси Кунард и их друзьях? Это не дело». Действительно, Диана с друзьями сторонились репортеров, так как большинство их развлечений военного времени были попросту незаконными. Так, Диана любила бывать в отеле «Кавендиш», который славился отсутствием правил и разрешал шумные пирушки и нелегальное употребление спиртного в неурочные часы [27]. В отеле часто случались полицейские облавы, и Диане не раз приходилось прятаться в садике и ждать ухода стражей порядка. В декабре 1915 года она чуть не оскандалилась: ее застали, когда она пила бренди в ресторане «Кеттнерс» после двадцати двух тридцати. Ее спасло вмешательство друга, Алана Парсонса, который замолвил за нее словечко перед сэром Эдвардом Генри, комиссаром городской полиции. Тот пообещал «не давать делу ход».
Диана понимала, что ведет себя рискованно, но иначе уже не могла: «опасность, беспутство, отчаяние» слишком будоражили и позволяли забыть об ужасах войны. В 1916 году она попала на весьма сомнительную вечеринку, устроенную одним американским актером; там она встретила Даффа Купера, и ее крайне позабавила его реакция. Он был потрясен, увидев ее среди «самых низкопробных артисток и танцовщиц кордебалета», и решил, что она, должно быть, была единственной девственницей из присутствующих. Но смущение Даффа лишь усилило ее удовольствие от рискованной игры; она беспечно ответила, что хочет проверить, как низко можно пасть, «не потеряв репутацию».