До самой смерти она будет ассоциировать Питера с этой книгой и верить, что летом 1918 года встретила настоящую любовь. Но солнечное лето кончилось, Питер вернулся во Францию, а холодным утром в конце октября Нэнси разбудила Сибил и сообщила, что Питер умер от ранения в живот. Нэнси охватило глубокое всепоглощающее горе, и, возможно, именно поэтому она укрепилась в своей неприязни к Сидни. Ведь он был жив, а Питер погиб.
Случись их отношениям продолжиться, ее чувства к Питеру, возможно, остыли бы так же скоро, как иссякла слабая привязанность к Сидни и многим другим. Но она годами считала его единственным мужчиной, «которого любила всецело и с кем хотела жить». Некоторые ее друзья соглашались, что с Питером она остепенилась бы и обрела шанс на простое человеческое счастье. Его гибель нарушила ее хрупкое душевное равновесие, и она так и не оправилась от удара.
Всего через несколько недель после смерти Питера закончилась война. Мир охватило слепое ликование, и Нэнси ненавидела его за это. Вере Бриттен тоже было не до радости: звуки колоколов и возгласы толпы казались ей погребальным звоном по «потерянной юности, которую война у нас украла», и напоминанием, что «мертвые мертвы и никогда не вернутся». Среди этих мертвых были возлюбленные, супруги и женихи; пока гремели праздничные фанфары, миллионы женщин по всей Европе переживали то же, что и Нэнси: им казалось, что надежды на будущее погребены на поле брани.
Рут Холланд описывала их страдания в романе 1932 года «Потерянное поколение». Ее героиня Джинни чувствовала, будто «что-то оборвалось. Жизнь, прежде казавшаяся прекрасной музыкой, упорядоченной последовательностью звуков и фраз, стройным произведением… превратилась в ужасающую грохочущую какофонию, в издевку, лишенную всякого смысла… она словно потеряла слух и способность внимать нотам жизни».
Многие из этих женщин не представляли для себя иной судьбы, кроме замужества и материнства. В одной лишь Британии женщин оказалось на два миллиона больше, чем мужчин. Солдаты возвращались с войны с обожженными ядовитым газом легкими, без рук и ног, с изуродованными лицами и травмированной психикой. Война проредила целое поколение мужчин, так что женщин предупреждали: шанс найти мужа – один к десяти.
В скором времени жалость к «лишним» женщинам переросла в серьезные опасения. Репортеры «Дейли Мейл» бились в истерике: мол, одинокие женщины станут «катастрофой для человечества»; в «Таймс» более степенно рассуждали, что налицо проблема «столь масштабная и имеющая столь далеко идущие последствия, что никто еще толком не осознал ее значения». Признаки нестабильности были налицо: солдаты возвращались с фронта и обнаруживали, что им приходится конкурировать с женщинами, занявшими их прежние рабочие места. Избирательное право для женщин, похоже, было уже делом решенным, и тогда комментаторы мужского пола подвергли послевоенное поколение активной цензуре. Поведение, на которое во время войны смотрели сквозь пальцы – курение, употребление алкоголя, использование косметики, публичный флирт, – теперь считалось порочным, а в флэпперах впервые разглядели угрозу.
С финансовой точки зрения Нэнси повезло гораздо больше, чем большинству ее ровесниц: ей не надо было работать, чтобы обеспечить себе пропитание, детей у нее не было. С другой стороны, ей нечем было отвлечься от своего горя. Вскоре она заболела «испанкой», начавшей победное шествие по Европе, но ей было все равно, выживет она или умрет [41].
Ей казалось, что смерть избавит ее от сложностей, вызванных необходимостью как-то отделаться от Сидни. Тот вернулся с войны в январе, когда Нэнси все еще лежала с лихорадкой в новом доме матери на Гросвенор-сквер. Ему сообщили – видимо, в письме, – что Нэнси хочет развестись; это его обескуражило и разозлило. Нэнси выздоровела в начале апреля, но по-прежнему боялась с ним встречаться; чтобы не столкнуться с ним ненароком, она согласилась последовать рекомендации врача сменить климат и отправилась в долгое путешествие на юг Франции в компании Мари Озанн – ее единственной подруги из парижской школы для девочек.
Нэнси пребывала в унынии, но по мере приближения к Ривьере взбодрилась под действием новой обстановки. Писать стихи по-прежнему не получалось – после пережитого горя и болезни ее ум стал «словно комната, заваленная и загроможденная ненужной мебелью; все слова перемешались и громоздились неуклюжей кучей». Но она писала путевые заметки, тренировала глаз и перо, наблюдая и описывая море в шторм («маленькие черные волны перекатываются, как беспомощные младенцы, внезапно натыкаясь на заплатки прозрачной спокойной воды»), облака над горами, резные галереи Арльского собора.