Диана тоже скучала на мероприятиях для дебютанток, но она была лучше приучена их терпеть. Нэнси же не видела причин скрывать свою язвительность, особенно после украдкой выпитого шампанского – к невинному фруктовому пуншу, предназначенному для дебютанток, она не притрагивалась. К ее восторгу и ужасу Мод на главное мероприятие сезона – бал королевы Шарлотты – ее не пригласили. Чем больше Нэнси злилась на необходимость все это терпеть, тем напряженнее становились их с Мод отношения. Ей казалось, что мать лицемерит, придавая такое большое значение бессмысленным ритуалам, хотя сама гордится знакомством с радикалами вроде Льюиса и Паунда.
Хрупкая связь, наладившаяся у них в предыдущие годы, дала трещину. Нэнси все больше отдалялась от Мод. В ее бунте не было ничего необычного: в то время многие молодые женщины, включая Диану, испытывали острую необходимость противопоставить себя матерям. Довоенный Лондон был охвачен безудержной тягой к свободе. Но у Нэнси вдобавок ко всему накопился огромный груз обид на мать, которая все детство знать ее не хотела, и в ее противостоянии с Мод было куда больше яда, чем в легком раздражении, которое Диана испытывала к Вайолет. Примерно в это время Нэнси с друзьями играли в салонную игру «Правда»: каждого попросили назвать имя человека, которого они больше всего сейчас хотели бы увидеть в гостиной. Резким бесцветным голосом Нэнси ответила: «Мертвую леди Кунард».
Все лето 1914 года Нэнси бунтовала. Она опаздывала на званые ужины, которые устраивала мать, прогуливала мероприятия для дебютанток, иногда встречалась с Дианой и ее компанией и ходила выпивать и танцевать в «Золотой телец», но чаще проводила время со своей новой лучшей подругой Айрис Три. Они с Айрис были знакомы давно, еще со времен детских чаепитий и престижной лондонской школы для девочек, где Нэнси, правда, проучилась совсем недолго. В детстве Нэнси казалась Айрис замкнутой и злой, а Нэнси пугала щенячья восторженность Айрис. Теперь же они разглядели друг в друге родственные души.
Айрис была на год младше Нэнси и училась в Художественной школе Слейда. Она носила свободные крестьянские платья, сотканные в мастерских «Омега» Роджера Фрая [38], и коротко стригла свои белокурые волосы. Нэнси, которая тогда еще ходила с длинными волосами, восхищалась этой смелой альтернативой сложным высоким прическам или небрежным пучкам в греческом стиле, которые носили большинство их ровесниц. Еще больший восторг у нее вызывал мир искусства, с которым ее познакомила Айрис.
Многие девушки из среднего и высшего класса, мечтавшие сбежать из дома, осуществляли этот план с помощью художественной школы. Университеты все еще редко принимали женщин – в женских колледжах Оксфорда и Кембриджа обучалось всего около тысячи человек, а официальные дипломы женщинам начали выдавать лишь в 1921 году. Даже Диана, начисто лишенная таланта рисовальщицы, проучилась в школе Слейда один семестр, так как это было единственное место, где мать ей не докучала. Но Айрис относилась к учебе серьезно и с головой окунулась в богемную жизнь. Познакомилась с компанией художников – чилийцем Альваро Геварой, Ниной Хэмнетт; водила дружбу с поэтами Робертом Николсом, Томми Эрпом, Эдвардом Уиндемом Теннантом и братьями Ситуэлл.
Айрис ввела очарованную Нэнси в свой кружок, и Лондон открылся ей совершенно с другой стороны. В этом Лондоне все крутилось вокруг «Эйфелевой башни». С момента открытия этого ресторана в Сохо он стал местом встреч писателей и художников. Владельцем и шеф-поваром «Эйфелевой башни» был австриец Рудольф Стулик, и даже тамошняя еда – ароматные континентальные блюда, щедро приправленные чесноком, – казались родом из другого, более «настоящего» мира. Иногда в «Башне» выступал поэт Артур Саймонс, ветеран-декадент рубежа веков в широкополой шляпе, с непременным стаканчиком абсента в руке и печальным взором. Но Нэнси с нетерпением ждала каждого вечера независимо от того, кто окажется среди гостей. Дж. М. подтрунивал над ней, говорил, что она связалась с богемой, критиковал новую поэзию и картины, называя их «бедламом». Но его критика лишь укрепила решимость Нэнси – теперь она хотела жить только так. Ее зрелое стихотворение «Ресторану Э. Б.» стало посвящением «Башне» и ее атмосфере; она называла это место своим «мирским и духовным домом», царством «остроумия и блеска, крепких вин, новых блюд» и «таких непохожих друг на друга людей, говоривших на странных языках».