Незнакомые пейзажи будоражили воображение, но главными средствами от отчаяния по-прежнему оставались самые простые: секс и алкоголь. Во Франции Нэнси крутила романы с несколькими мужчинами, в том числе с Сент-Джоном Хатчинсоном, уехавшим из Лондона вслед за ней, и любвеобильным певцом по имени Поль, с которым они познакомились в Ницце. От секса Нэнси всякий раз ожидала удовольствия, «безудержного раблезианского веселья, лишенного всякой вульгарности». Но как и во время войны, за весельем следовала обратная реакция, и она начинала ощущать себя «беспокойной, хрупкой, нестабильной».
«Боже, смогу ли я хоть раз здесь побыть в постоянном настроении, а не метаться из крайности в крайность», – жаловалась она в дневнике. Эмоциональные качели ослабляли ее и вызывали дурноту; вернувшись в Лондон в конце мая, она по-прежнему не чувствовала себя здоровой. Город произвел гнетущее впечатление. «Все умерли, – писала она в дневнике. – Денни, Эдвард, Патрик, Рэймонд, Джордж, Билли… и мои прошлогодние возлюбленные». Она пошла в «Риц», ощущая «усталость и сердечную дрожь»; в баре и лобби отеля встречались сплошь незнакомые лица.
Разумеется, были и те, кто пережил войну. Нэнси окрепла и вернулась в места, где часто бывала раньше – «Кафе Рояль» и «Эйфелеву башню». Ее закружила новая череда вечеринок, где можно было напиться до беспамятства. Появились новые любовники, среди них – американец Джим Маквикар; Нэнси привязалась к нему и вспоминала, как рядом с ним «забывала обо всем».
Она снова начала следить за своей внешностью. В магазинах появилась модная одежда; Нэнси была одной из первых женщин в Лондоне, отрезавших длинные волосы и надевших укороченную юбку. У нее был элегантный, даже роковой вид, и она с удовлетворением писала в дневнике, что у нее «очень хорошая фигура» и «все обращают на нее внимание».
Но всякое удовольствие для нее длилось недолго, а равновесие легко нарушалось. В ее дневнике часто встречаются напоминания самой себе одеваться, флиртовать, смеяться определенным образом, чтобы не перестать нравиться мужчинам. То и дело накатывали одиночество и неуверенность, которые она заглушала алкоголем: «он сглаживает горечь молчания, успокаивает нервы и избавляет от робости». Она жалела, что ничего не умеет, и одно время даже думала стать авангардной танцовщицей – танцевать «в маске, красивом костюме, быть оригинальной».
Но больше всего ей хотелось встретить мужчину и обрести с ним «долгое счастье, скрепленное прочными узами». Нэнси презирала себя за надежды, которые питала в отношении каждого нового любовника, и быстроту, с которой в них разочаровывалась. «Какая же я странная, как легко схожусь с людьми и вроде хорошо их узнаю… а потом вздрагиваю всякий раз, когда пружинка разжимается и кукла начинает говорить». Но это случалось постоянно. «Кажется, я просто не умею наслаждаться жизнью, не доходя до крайности; потом приходится умирать, впадая в другую крайность».
Пять месяцев она балансировала на грани, напиваясь ночью и проводя дни в полном бессилии. «Мой ум меня гложет, терзает, все преувеличивает, ранит. Я, кажется, слишком многого хочу, оттого так глубоко несчастна», – писала она. Она боялась, что сойдет с ума. В этом состоянии нервной неустойчивости и поглощенности своими переживаниями ей было очень сложно общаться с Сидни, который настаивал на личных встречах, чтобы обсудить условия развода, и наказывал ее своими невыносимыми страдальческими речами.
Мод она тоже не выносила. Будучи опять незамужней, она не только вернулась в материнский дом, но и снова стала финансово зависимой. Это ее страшно злило. «Ее Светлость выделила мне ровно столько, сколько я получила бы после развода; я чувствую, что не могу рассчитывать даже на эти деньги, и… если бы она захотела, то лишила бы меня и их». Она снова сняла дом на природе, писала стихи, которые ей даже нравились, и на время обрела покой, но он был недолгим. Вернувшись в Лондон, она погрузилась в «долгую депрессию».
Она пыталась разогнать уныние, отправившись на три недели в Париж, где бегала по магазинам и кутила, но в октябре у нее случился срыв. Тело и психика буквально отказали, и даже Нэнси признала, что нуждается в помощи. Она сама поехала в санаторий в пригороде Лондона и целый месяц придерживалась постельного режима и не пила. Было ужасно скучно, зато она смогла спокойно и трезво поразмышлять о необходимости перемен.
«Мой запас счастья истощился», – писала она и тут же сообщала о своей решимости его восстановить. Вернувшись в Лондон, она достигла соглашения с Мод по поводу финансов и жилья и сняла небольшую комнату над «Эйфелевой башней». Жизнь снова закрутила ее в безудержный водоворот: сменяли друг друга любовники и пирушки, а поэт Роберт Николс приставил к виску пистолет и пригрозил вышибить себе мозги, если она не ответит на его чувства. Но Нэнси гордо написала в дневнике, что впервые за годы сумела пережить эту и другие травмы, «НЕ ВЫПИВ НИ ГЛОТОЧКА».