Пока Жозефина совершенствовала свои умения, саму постановку «В Бэнвилле», как ни парадоксально, критиковали за то, что та метит слишком высоко. Рецензенты писали, что в шоу «слишком много искусства и слишком мало Африки». Над Блейком и Сисслом насмехались – мол, те хотят, чтобы рядом с негритянским оркестром у них играл симфонический. Насмешек удостоился и негритянский кордебалет, подражавший искусным движениям британских «Девушек Тиллера». Не стоит так явно копировать стиль белокожих, считали критики, и зрители, казалось, с ними соглашались. Кассовые сборы упали, и хотя шоу переименовали и назвали «Шоколадными денди», чтобы не оставалось сомнений, что оно негритянское, весной 1925 года постановку свернули [101].
То были сложные времена для негритянских исполнителей, находившихся в плену ожиданий и понятий американского истеблишмента [102]: джазовая музыка и танцы пользовались огромной популярностью у белой публики и критиков, но стоило Сисслу и Блейку захотеть написать бродвейский мюзикл, Кэтрин Джарборо – спеть «белую» оперу, а скрипачу Уиллу Мариону Куку, талантливому выпускнику Берлинской высшей школы музыки и Национальной консерватории, стать кем-то большим, чем «пиликающий ниггер», их амбиции пресекались на корню. Закрытие «Шоколадных денди» грозило Жозефине безработицей; ей давно не платили зарплату – организаторы остались ей должны 1235 долларов, – и впервые с момента отъезда из родительского дома у нее не было работы. Другие участники труппы направились в Гарлем, и поскольку у нее не было другого выхода, она сделала то же самое, привязав к поясу кошелечек со своими небольшими сбережениями.
Она отчасти радовалась переезду. Сняла комнату в общежитии на углу Седьмой авеню и 133-й улицы, принадлежавшем Маме Динкс, которой она когда-то восхищалась. По соседству находилась забегаловка «Жареная курочка Тилли», где, по слухам, подавали лучшую жареную курицу и горячие булочки в штате Нью-Йорк. Жозефину окружали самые интересные люди, с которыми ей когда-либо приходилось иметь дело. Гарлем пользовался в Америке совершенно особым статусом: это был черный квартал, но, несмотря на криминал и хроническую безработицу ее обитателей, он не считался гетто. Его широкие улицы и элегантные кирпичные особнячки когда-то строились для белых, но потом на рынке недвижимости случился кризис, и квартал выкупили черные застройщики. К 1925 году о районе прослышали даже на Карибах; все считали его местом больших возможностей. Сюда стекался самый пестрый люд, и в результате тут возникло множество театров, ресторанов, церквей, баров, салонов красоты и самые разнообразные музыкальные стили. В 1920-е годы в Гарлеме жили и работали величайшие музыканты своего времени: Сидней Беше, Скотт Джоплин, Джеймс П. Джонсон. На каждой улице были клубы и бары, где играли блюз, спиричуэлс, регтайм и джаз.
«В Америке не было места веселее», – писала Анита Лус. Так считали и тысячи молодых белых американцев, приезжавших в Гарлем в 1920-е, чтобы напитаться его энергией и экзотикой. Среди них были истинные любители музыки, считавшие джаз гимном новой Америки. Писатель Дж. О. Роджерс называл беспокойный ритм и резкие аккорды джаза песнью «современных рукотворных джунглей», а Гилберт Селдс утверждал, что в нем содержится «почти все веселье, живость и ритмическая мощь нашей жизни».
Другие белые туристы тянулись к более запретным удовольствиям: мишурным эротическим кабаре, предлагавшим «соблазнительных смуглянок» и «горячих шоколадок», и борделям, сулившим «трущобных красоток белокожим искателям приключений». Любители вечеринок из манхэттенского круга Зельды и Скотта слетались сюда толпами и танцевали чарльстон и блэк-боттом с «настоящими» черными в «Савое» и клубе «Коттон». Что удивительно, даже в этих гарлемских клубах профессиональные танцоры кабаре проходили проверку «коричневым бумажным пакетом»: их кожа должна была иметь достаточно темный оттенок, как у «настоящих черных», но не быть слишком темной, чтобы зрители не ощущали угрозы.
То же правило бумажного пакета применялось к любому исполнителю, надеявшемуся устроиться в один из клубов Центрального Манхэттена, где также вовсю эксплуатировали «моду на черных». Типичным подобным заведением являлся клуб «Плантейшн» на втором этаже театра «Уинтер-Гарден». Тщательно продуманный интерьер в псевдоюжном стиле включал настенные росписи, на которых были изображены хлопковые заросли и арбузные поля; танцпол окружал белый частокол, а в бревенчатой хижине пекла вафли черная «мамушка». Тут выступали многие чернокожие артисты, а главными звездами клуба были Флоренс Миллс и Этель Уотерс. Клиентура, естественно, была белая.