Когда Жозефина поселилась в Гарлеме, в «Плантейшн» шло ревю под названием «Вести черного городка». Она не только смогла устроиться в труппу, но благодаря своей известности получила особое упоминание на афише: ее представляли как «самую высокооплачиваемую танцовщицу кордебалета в водевиле». Новая работа нравилась, а молодой актер Ральф Купер стал ее новым нью-йоркским бойфрендом. Ральф был красив и весел, подрабатывал шофером, а значит, у него часто была в распоряжении машина. Он забирал Жозефину из клуба и катал по Манхэттену. Рассекая в жаркой пыльной ночи в пышных платьях из тафты, фальшивых жемчугах и широкополых шляпах, она чувствовала себя королевой.
Но стоило выйти из машины, и все менялось. Центральный Манхэттен по-прежнему был белой территорией, и белые агрессивно ее отстаивали. Негритянка не могла зайти в бутик на Пятой авеню и примерить шляпку, выбрать место в театре. Даже в клубе «Плантейшн» она чувствовала себя в безопасности только на сцене. Белые мужчины, а иногда и женщины, приходили в клуб с расчетом найти себе черную танцовщицу на ночь, и Жозефина вновь оказалась в ситуации, когда от нее требовалось соглашаться. И это служило жестоким напоминанием о том, что черной танцовщице не прыгнуть выше головы, и, как бы старательно она ни оттачивала свое актерское мастерство, как бы ни пыталась отбелить кожу лимонным соком, ее место было среди горячих шоколадок и соблазнительных смуглянок.
Она мечтала об истинной известности. Десятилетие «Пылающей юности» прославило многих – Скотта и Зельду Фицджеральд, Таллулу Бэнкхед, Клару Боу и других актрис из когорты флэпперов. Негритянские музыканты – Луи Армстронг, Дюк Эллингтон – стали чуть ли не богами в мире джаза. Но Жозефина знала лишь нескольких черных женщин, достигших известности – певиц Флоренс Миллс, Этель Уотерс и Бесси Смит. Их имена означали немедленный успех любого ревю и водевиля; их знала вся страна, их голоса лились из радиоприемников и динамиков проигрывателей, их знал каждый. Но у танцовщицы не было шансов добиться такой славы и богатства. В американском шоу-бизнесе существовала строгая система условностей, и Жозефина могла надеяться в лучшем случае на место в конце шеренги и маленький сольный номер.
И вот тем летом ей выпала возможность выступить в Париже перед совершенно другой публикой. Жозефина была слишком маленькой и даже не заметила вступления Америки в «европейскую войну», но последствия этого глубоко повлияли на ее судьбу: американские солдаты привезли во Францию моду на джаз и регтайм. Многие черные музыканты, воевавшие на европейских фронтах, решили остаться, по праву посчитав Париж более либеральной альтернативой родным Штатам [103]. Через пару лет негритянская музыка звучала по всему Монмартру, просочилась в бары, отели и престижные белые кварталы. В песне «Повсюду джаз» 1920 года были такие слова: «Джаз-бэнды днем, джаз-бэнды ночью – / Повсюду джаз». Негритянская музыка завораживала даже классиков – Стравинского и Орика, а принц Уэльский, приехав на Монмартр, забрал с собой коллекцию джазовых пластинок.
В 1925 году белые французские музыканты жаловались на «черную напасть». В одной газете писали, что они были рады «сами играть этот джаз», но управляющие дэнсхоллов отвечали: «Возвращайтесь, когда кожа почернеет». Во Франции считалось, что только черные музыканты улавливают «душу джаза», его современную суть и хаотичный пульс. И не только в музыке чернокожие пользовались преимуществом: вслед за Пабло Пикассо, использовавшим черные мотивы в своем творчестве, французская культура открылась новой черной эстетике. Весной 1925 года в Париже прошла великолепная выставка декоративного искусства, где целый раздел отводился африканской скульптуре, восхвалялась живость ее линий и выразительная простота форм. Африканские мотивы стали появляться в текстиле, керамике, дизайне ювелирных украшений. Популярностью пользовались даже черные боксеры, которых считали воплощением первобытного благородства. Эстет Жан Кокто написал либретто к балету «Бык на крыше»; действие разворачивалось в подпольном питейном притоне, а главным героем был боксер. Позже Кокто открыл ночной клуб с тем же названием и в той же эстетике.
Негритянская культура захватила и Театр Елисейских полей – модернистскую площадку, где в 1913 году состоялась скандальная премьера «Весны священной» Нижинского. В театре также выступала авангардная труппа «Шведские балеты». В 1925 году импресарио Рольфу де Маре пришла мысль перемешать «высокое» и «низкое» искусство – в то время в Париже это смешение было в моде – и добавить в театральный репертуар номера из мюзик-холлов. Де Маре подыскивал подходящие номера, и тогда художник Фернан Леже дал ему совет, изменивший все: «Пригласи негров. Это будет бомба».