Миссис Джо сварила рис, приготовила рыбу – я сидела на кожаном диване и ждала. В квартире у нее повсюду были салфеточки, как у бабули из сказки. На полках стояло несколько фотографий, но, в отличие от квартиры хальмони, ни одного цветка.
Когда обед был готов, я села на пол рядом с кофейным столиком, на котором миссис Джо расставила еду. Я делала вид, что все совершенно нормально, хотя все было с точностью до наоборот. Странно до невозможности.
Некоторое время она молча смотрела, как я ем, и с каждым моим глотком вид у нее становился все довольнее. А потом наконец заговорила совершенно вменяемым голосом:
– Кто ты такая?
Я чуть не поперхнулась.
Она подала мне стакан воды, постучала по спине. Я глотнула.
– Я Сэм.
Миссис Джо прищурилась:
– А, значит, ты племянница Юн Джи-онни.
Правда? Я ничего не ответила, однако она удовлетворенно качнула головой.
– Возьми еще сингсонга. Я сегодня свежий сделала.
Я улыбнулась, услышав смесь корейского и английского. Как у хальмони. Та миссис Джо, которую знала я, и по корейски-то говорила с трудом, а по-английски ни слова. Контраст этот меня огорчил, я сглотнула комок в горле – вместе с рыбой.
– Оставайся здесь.
Я подняла на нее глаза.
– Простите?
– Ты где поселилась? В гостинице? Не надо зря деньги тратить. Живи здесь.
– Нет-нет. У меня все хорошо.
Она не сводила с меня взгляда. Ровного, спокойного.
– Сэм. Раньше? Ты плакала. Тебе негде жить.
Такие предложения не принимают под чужой личиной. Не обманывают старушек. Особенно старушек с деменцией. Ну, может, пока и не с деменцией, но она у нее будет в будущем. Но куда мне деваться? А если я здесь на много дней? Недель? Больше чем про несколько недель мне просто думать не хотелось.
Я, помедлив, кивнула:
– Хорошо. Хорошо, большое вам спасибо.
Миссис Джо в ответ только хмыкнула, явно не нуждаясь в моей благодарности.
Она продолжала жевать, а я старалась не плакать. Тишину заполняло тиканье старых деревянных часов с кукушкой, ритм меня успокаивал – я подстроила под него свое дыхание. Впервые с тех пор, как я здесь оказалась, на душе стало спокойно.
Когда миссис Джо убрала со стола, я заметила, что из груды журналов на полу что-то торчит.
Газета.
Я схватила ее, вытащила наружу. Корейская, дата напечатана совершенно четко: 12 октября 1995 года.
Когда перед глазами перестали мерцать звезды, я глубоко вздохнула. Так. Подсчитала. Маме семнадцать лет. Она в выпускном классе, как и я. Четверг, 12 октября. Тот самый день, когда я покинула свое время.
Мне нужно вернуться обратно, и совершенно ясно, что ключ к этому – мама или хальмони. Папа вырос в Иллинойсе, так что он здесь явно ни при чем.
– Миссис Джо?
Она оторвала взгляд от раковины, где мыла посуду:
– М-м?
Я прошла на кухню и осторожно оттеснила ее в сторонку:
– Давайте я помою посуду.
– Ты не умеешь.
Я скорчила рожу:
– Что? Конечно, умею, я же не ребенок.
Она рассмеялась:
– Конечно, ребенок. Эгги.
Младенец. Ржу не могу.
– Меня в детстве научили мыть посуду, и, если вы мне не позволите, вы обидите моих родителей.
Тактика сработала. Она фыркнула и сняла розовые резиновые перчатки.
– Ну давай.
– И еще… я хочу спросить. – Я старалась говорить беззаботно.
– М-м?
– У вас есть машина?
Проталкиваться на здоровенном «вольво» миссис Джо сквозь поток транспорта оказалось настоящей мукой. Тем не менее до Норт-Футхилла я добралась целой. Мама выросла на окраине, там тесно стояли многоквартирные дома, в которых кишели эмигранты. Когда я была совсем маленькой, мы часто приезжали сюда навещать хальмони. Съехала она, когда мне было лет шесть, и с тех пор жила в доме для пожилых.
Но ехала я не к ней в квартиру. А совсем в другую часть города, на дорогой уличный рынок, пристроившийся у подножия гор.
Я завела машину на парковку, выключила зажигание. Все так, как мне запомнилось: химчистка затиснута между американской пекарней и аптекой, большая витрина, над ней маркиза в оранжевую полоску. «Химчистка Оак-Глен» – надпись была сделана вычурным шрифтом, с украшением из желудя с листиком.
Внутри ничего не было видно: полуденное солнце так и било в стекло. Но я уловила какое-то движение и вгляделась, прищурившись.
За длинным пластмассовым прилавком проворно двигалась какая-то женщина. Профиль я различала с трудом – но волосы были убраны в знакомый узел, поза величественная.
Я вытащила телефон, включила.
Привет, хальмони. Помнишь, когда мама вышла на работу, а я после уроков все время торчала у тебя в химчистке? Больше всего я любила рисовать на оберточной бумаге. Сильно надавливала на карандаш, потому что иначе цвета было не видно. Ребенку, наверное, стало бы скучно целыми днями сидеть в химчистке, но с тобой было очень здорово.
