Эта история об одном попаданце, и о том, что он смог сделать и понять. Было ли это на самом деле или нет? Кто знает… Нам остаётся только хранить память о самой страшной войне в истории человечества.
Собеседник был тощ и черен, как шпала.
На мои вопросы отвечал лениво, цедя слова сквозь зубы. Ему было скучно и неинтересно рассказывать. И даже пиво не помогало его разговорить. Каждый ответ я вытягивал у него клещами.
Но у меня такая работа — разговаривать с людьми, а потом писать о них.
Он терпел меня, я это чувствовал. И он знал, что я это чувствую.
Насмешливые зелёные глаза ехидно рассматривали меня, как назойливую муху. Он, кажется, жалел, что согласился на интервью.
Хотя мне, и правда, было интересно.
— А как вы работаете? То есть, как это всё происходит?
— Обычно. Приходишь и копаешь.
— И всё?
— И всё.
— А подробности?
— Копаешь землю, пока не найдешь чего-нибудь. Какие тут могут быть подробности?
— А что-нибудь интересное находили?
Мой собеседник усмехнулся:
— Что вы понимаете под словом «интересное»?
— Ну… Танк, например. Или золото какое-нибудь…
— Золото? — рассмеялся он. — Вы думаете, что солдаты шли в бой, обвешанные золотом?
— Ну, зубы, например, или медали какие-нибудь…
— Интересное… Что интересно мне, то неинтересно вам и вашим читателям.
— Например?
— Например…
Он замолчал. Потёр маленький шрам на лбу. Снова усмехнулся.
— Вы отсюда в редакцию пойдете? — неожиданно спросил он.
— Ну… Да, конечно. Мне надо материал сегодня сдать.
— Материал… Вот вы пойдёте в редакцию, и вас собьёт машина…
Я открыл рот, пытаясь что-нибудь сказать, даже не сообразив сразу — что именно надо сказать.
— Не перебивайте. Вас собьёт машина, или упадет кирпич на голову, или оторвется тромб. И вы умрёте. Вы же собираетесь когда-нибудь умереть?
— Эээ… — промямлил я.
— Не важно. Вы умрёте. И ваше тело будет валяться на дороге. В луже вашей крови. И никому до вас не будет дела. В лучшем случае, вас оттащат в сторону. В худшем — не заметят. Будут перешагивать. Через несколько часов вы начнете пахнуть. Потом вонять. Прилетит ворона. Будет клевать подгнившее мясо. Особенно ей понравится выклёвывать вам глаза. Ночью, когда никого нет, будут подползать крысы и обгладывать склизкие мышцы с ног и с рук… А жучки будут растаскивать ваши кишки. Лицо расплывется киселем и стечет с черепа. И вы станете улыбаться черепом. Как-нибудь подбежит молодой пёс, почти щенок. Стащит с вашей ноги сапог и долго будет играться, пытаясь понять — что же такое так весело стучит в этом сапоге. Вас закатают в асфальт. Или просто занесёт листьями в канаве. И никто и никогда не придет к вам. А лет через пятьдесят придут мужики в грязных камуфляжах и, громко матерясь, раздолбят асфальт и разгребут сгнившую листву. Потом соберут остатки костей, упакуют в полиэтиленовый мешок, а через несколько дней или недель — похоронят в общем гробу. На могиле поставят крест с табличкой, на которой будет написано «неизвестные люди». И все ваши статьи, все ваши желания, все ваши… Никому до них дела нет и не будет.
В кафе словно выключили свет. Было такое ощущение, что меня по голове ударили. За сигарету я схватился, словно за спасательный круг.
— И одного из этих мужиков спросит какой-нибудь журналист — а что интересного вы находите? — спокойно продолжил мой собеседник. — Я ответил?
У меня почему-то пересохло в горле:
— Я… Мне… Наверное, я неправильно сформулировал вопрос…
— Наверное.
Он откинулся на спинку стула и тоже закурил, равнодушно разглядывая синеватый дым, поднимающийся к потолку.
Я сделал большой глоток пива, совершенно не чувствуя его вкус:
— Хорошо… Давайте не так. Сталкивались ли вы с чем-то… Чем-то необычным, странным, я бы сказал?
— Было дело. Один раз поднимали испанца с японской винтовкой системы «Арисака».
— Испанца?
— Испанца, испанца…
— И куда вы его?
— Похоронили, — пожал плечами мой собеседник. — Я думал, вы спросите, откуда у испанца японская винтовка.
— А откуда?
— Трофейная. После Первой мировой и Гражданской на складах РККА было много оружия, доставшегося от царской армии. А японцы поставляли нам стрелковку. Своего рода ленд-лиз времен Николая Второго. В Великую Отечественную ими вооружали ополченцев да и сформированные части. Где-то тот испанец подобрал «Арисаку», ну и побегал с ней. Недолго.
— А как вы определили, что это испанец? По документам?
— По пуговицам.
— Даже так? — мне стало интересно. Правда, интересно.
Но поисковик снова замолчал, пожав плечами.
— Интересная история… А такого… Мистического ничего не было?
— Было, — спокойно ответил он.
— Например?
— Например, мы работали на Волховском фронте. Хоронили бойцов. Погибших в августе-октябре сорок второго года. Подняли бойца — а у него медаль «За оборону Севастополя».
— И что?
— Ничего. Её учредили в декабре сорок второго.
— Аааа… — протянул я, ничего не поняв.
Парень усмехнулся. И снова закурил.
— А ещё что-нибудь такое расскажите…
— Ещё? Был один случай… Только вот мне с каждым днём всё больше кажется, что всё это мне приснилось.
Я напрягся, чувствуя, что сейчас парень начнет рассказывать настоящее. Чутье. Знаете ли, журналистское. И оно редко меня подводит.