— Это? Это у меня специальный аппарат. Секретный. Тут и кинокамера, и патефон встроенный, и радиостанция даже есть. Не, не могу Москву поймать. Дальности не хватает. Зато я тебя снять могу, как в кино. Когда к нашим попадём, я тебя самому товарищу Сталину покажу. Не веришь? Смотри, я тебя тебе же сейчас и покажу. Да, тут и экран есть, только маленький. Зато цветной. Минутку… Из режима записи выйду…
Запись одиннадцатая.
— Слева! Слева обходят! Серёга, фланг держи! Гранатами сучар немецких! Серёга! Серёга, твою вбогавдушувмать!
Запись двенадцатая.
— Не судьба мне до товарища Сталина добраться… Не судьба… Ладно, успеем ещё погоревать. Так… Гильза у нас есть? Есть. Вот она, родимая… От стапятидесятидвухмиллиметровочки. Сейчас мы её взрывчаточкой набьём… туда же шарики от подшипников… Гвоздиков вот нарубил… Ай, хорошо получилось. Прямо — курочка, рисом с черносливом нафаршированная. Будет вам, фрицы, вкусный ужин, будет… Вот же как бывает… Был ты менеджер по продажам бытовой техники, а стал лучшим подрывником партизанского отряда… Бывшего отряда. Эх, похоже, что эта запись будет крайней — аккумулятор уже совсем дохлый, заряд ни хрена не держит… Еле-еле на полчаса хватает — дерьмо китайское… Кхм… Кхырр-тьфу! Проклятая простуда… Как же меня достал уже этот холод… И грязь эта чёртова — во, каким красавцем изо всего этого стал. Ещё бы повязку зелёную на голову, и вылитый ваххабит был бы… Видели бы меня сейчас друзья. Хотя какие там у меня были на хрен друзья… Так, знакомые в лучшем случае. Друзья у меня здесь остались. Остались и погибли. Впрочем, это не они остались тут. Это я тут остался. И я отсюда не вернусь. Не хочу я обратно. И они не погибли. Они — живы. Все живы. Они же у меня тут. В телефоне остались. А значит — они живы. И не волнует меня ничьё мнение по этому поводу.
Запись тринадцатая.
— Смотрите все. И глаза не вздумайте закрывать. Смотрите все. Это колодец. С журавлем. Черпаем водички… А нет в нём водички. Кровь в нём. Откуда? А немцы туда детей покидали. Полный колодец детей. Мёртвых. Штыками исколотых. А это вот сарай. В нём стариков и баб пожгли. Один ещё жив был, когда я пришёл. Стенка задняя рухнула, он через брёвна горящие выполз. Чёрный весь. Обугленный. Его всего трясло. Говорить не мог. Горло, видимо, сжёг. А кожа обугленная трещинами пошла. И в трещинках мясо кровит. И дышал он. Лысый, обугленный — а дышал. И пыхтел мне что-то, а губы у него… Как это забыть всё? Убил я этого старика. В лоб выстрелил, одиночным. И всё. Смотрите. Смотрите и не отворачивайтесь! Сейчас я детишек вытаскивать буду… СМОТРИТЕ, Я СКАЗАЛ! Нельзя не помнить…
Запись четырнадцатая.
— Блин… Наверно, я какой-то неправильный попаданец — Хрущёва не зачморил, Гудериана не убил, чертежей «калаша» не знаю, песен Высоцкого, к стыду своему — тоже… Не получается у меня всю страну спасать — вот так вот… Да по хрену! Воюю и воюю, как могу. И другие воюют. Все воюют. И все верят, что мы всё равно победим… Пускай фашисты к Москве и Ленинграду рвутся, пускай сильнее они пока что, всё равно верят в победу… Они верят, а я ведь знаю… Девятое мая тысяча девятьсот сорок пятого года. Девятое мая, девятое мая, девятое мая… Жив останусь — пить буду в этот день без продыха. И не попаданцы принесут эту победу, не попаданцы… Без всяких попаданцев мы победили. Жаль, что я раньше этого не понял. Что я сделал для этой победы? Нет. Не так… ПОБЕДЫ! Не знаю. Честно, не знаю. Если я вернусь… А когда я вернусь? Да не важно. Если я вернусь — я сделаю всё, чтобы закончить войну. Потому что она там, в моём прошлом-будущем ещё не закончилась. Успеть бы, успеть! Но надеюсь, что-то успе…
Запись оборвалась на полуслове.
— Кошмар какой… — с силой я протер вспотевший лоб.
— Ага, — равнодушно согласился со мной поисковик и отпил ледяного пива. По бокалам стекали холодные струйки.
— А где сейчас эти записи?
— Нигде. Флешку мы оставили в нетбуке. На следующий день пошли копать по тем местам, которые были сняты и которые опознали. И всё подтвердилось. И остатки колонны нашли, и место одного боя, и могилу ту, где он дружка своего, Серегу, похоронил. А! — махнул он рукой с какой-то горечью. — Да что сейчас говорить… В лагере у нас баба одна дежурила. Решила пофотографировать цветочки на полянке. Форматнула она флешку и воткнула к себе в телефон. Места ей не хватало. Дура, блять…
Он зло сплюнул на пол. Бармен недобро покосился в нашу сторону.
— Так что, хотите, верьте — хотите нет.
И снова замолчал, резко успокоившись.
Странно, но я ему поверил. Так не врут. Когда врут — выдумывают подробности, подкрепляют эмоциями, изображают в лицах…