Лишь позже я осознал весь спектакль, представленный испанскому офицеру. Получив приказ подняться на борт корабля, который мог быть заражен чумой, он, по понятным причинам, был настороже. Приблизившись к борту, он увидел дикое существо с ввалившимися глазами и щеками, любезно подрисованными Кокрейном ламповой сажей, которое появилось и извергло все содержимое своего желудка за борт. После нескольких секунд, проведенных в оцепенении, офицер заметил, как часть бывшего содержимого моего желудка дрейфует в сторону его шлюпки, и это, казалось, побудило его к действию. Последовали выкрикнутые приказы, и шлюпка развернулась и со всей возможной скоростью направилась обратно к кораблю, а офицер кричал своему капитану, что это точно чума.
Кокрейн велел Эрикссону снова крикнуть, спрашивая, есть ли у них хирург и лекарства, чтобы поддержать легенду, но единственное слово, которое я разобрал в ответе офицера, было «loco» — безумцы.
Один из матросов было начал кричать «ура», когда шлюпка погребла прочь, но Кокрейн быстро его оборвал:
— Тихо, парни, не будем портить эффект. Не после того, как мистер Флэшмен доблестно вывернул кишки, чтобы их спровадить. — С этими словами он подошел ко мне, когда я все еще висел, согнувшись, над бортом, и похлопал меня по плечу. — Молодец, Флэшмен, очень хорошо. Видите, ваша болезнь была недостатком, а мы превратили ее в преимущество.
С этими словами он удалился, насвистывая, оставив меня в состоянии живого трупа, но с сильным желанием заехать ему по его самоуверенному носу. Это чувство будет возникать у меня еще не раз за время нашего знакомства с Кокрейном.
Мы неподвижно качались на волнах, пока испанский фрегат уходил на северо-запад в направлении Менорки, где официально базировался «Спиди». Команда ликовала по поводу успеха нашего обмана, Кокрейн купался в похвалах за свою хитрость, а «залп Флэшмена» превозносили как гениальный ход. Меня тоже поздравляли, будто я с самого начала был посвящен в план, и я неохотно вынужден был признать, что идея была хороша. Более того, извергнув то, от чего мне было плохо, я и сам потихоньку начал чувствовать себя намного лучше. Один из матросов принес мне осколок зеркала, чтобы я мог увидеть свое лицо, и я начал в полной мере понимать выражение ужаса на лице испанского офицера, ибо мой вид мог бы напугать детей до ночных кошмаров. Сочетание ухищрений Кокрейна и моих попыток от них увернуться создало отвратительную маску с ввалившимися глазами и щеками, а еще одно пятно, предположительно появившееся, когда я пытался вырваться, выглядело как тень от нароста на подбородке.
Не обращая внимания на крики, что так я выгляжу лучше, я вымыл эту гадость в ведре с морской водой и почувствовал себя свежее. Вспомнив свою уверенность менее часа назад, что я закончу свои дни прикованным к испанской галере, я тоже почувствовал необходимость пойти и поздравить Кокрейна с тем, что он нас вытащил. Он принял мои слова с ухмылкой.
— А, не беспокойтесь, Флэшмен, и простите, что я так вас использовал. Мне нужно было, чтобы вы сделали хороший глоток для нужного эффекта. Если бы я сказал вам, что в чашке, вы бы лишь пригубили, и мы могли бы погибнуть. Но я искренне сожалею, что мне пришлось так поступить. Я думал, что история про Алжир и карантинный флаг сработают, но на той шлюпке была чертовски подозрительная компания.
— Думаете, они искали «Спиди»? — спросил я.
— О, несомненно, — ответил он. — Мы захватили двадцать призов у этого побережья, и они замаскировались в точности под то, перед чем нам было бы трудно устоять. Что ж, мы ведь и попытались его взять, не так ли? Я чертовски рад, что они раскрыли свой сюрприз раньше, чем мы — свой. Мы, очевидно, сильно им насолили, раз они пошли на все хлопоты с подготовкой замаскированного фрегата. А теперь мы отправимся в путь через некоторое время, я хочу достичь Эстепоны с наступлением ночи. Вас это устроит, Флэшмен?
Это меня отрезвило. На какое-то время я забыл о высадке, приходя в себя после испуга, который нагнал на меня фрегат. Но теперь, всего через несколько часов, мне предстояло оказаться на вражеском берегу. Я вспомнил слова Уикхема и попытался найти в них утешение: «туда и сразу обратно», и что я должен пробыть на берегу всего пару часов. После недавнего потрясения я очень надеялся, что он прав.
