Что было дальше, я знаю лишь со слов Арчи. Сидя в дюнах, он видел, как я исчез в лабиринте домов. Затем произошло нечто странное: с вершины колокольни сверкнул огонек. Будучи сообразительным парнем, он понял, что это был сигнал, поданный, пока здания скрывали башню от моего взора, и что он, возможно, не единственный, кто наблюдал за моим прибытием в город. Он медленно отступил по склону гребня, а затем бесшумно двинулся вдоль него. И точно, в ста ярдах дальше он нашел солдата, лежавшего в дюнах и наблюдавшего за городом в подзорную трубу; рядом с ним стоял фонарь с заслонкой, а у ног лежал мушкет, соскользнувший по дюне. В мгновение ока солдат уже шел к пляжу и ожидавшей его команде под дулом его собственного мушкета. Последовал быстрый допрос, который подтвердил, что я попал в ловушку, устроенную неким полковником Абрантесом, который, казалось, внушал солдату больше страха, чем матрос, стоящий над ним с дубинкой. Шлюпку отправили сообщить Кокрейну о ситуации, а храбрый Арчи решил пойти в город, чтобы узнать, что со мной происходит. Сигнальный фонарь оставили на пляже, чтобы Арчи мог вызвать шлюпку обратно.
Арчи добрался до темного дверного проема с видом на площадь как раз вовремя, чтобы увидеть, как наша компания выходит. У церкви теперь стояли две телеги. В свете, лившемся из открытых дверей церкви, он увидел, как двое солдат держат за руки и за ноги человека в белом с черным пятном на груди, которого швырнули в одну телегу, — это был, очевидно, труп. Затем он увидел, как меня, бесчувственного, вытащили, перекинули через плечи двух солдат и без особых церемоний бросили в другую телегу. Телега с трупом поехала в одном направлении, а остальная группа — к выходу на другой стороне площади. Арчи последовал на расстоянии, и вскоре они подошли к ближайшему подобию крепости, которое было в Эстепоне на окраине города. Это была высокая круглая каменная башня, построенная для размещения пушки для защиты гавани, а теперь окруженная высокой каменной стеной, образующей внутренний двор.
Обо всем этом я ничего не знал, когда очнулся в круглой темной комнате. Я был мокрый и замерзший и понял, что меня привели в чувство, вылив на меня ведро холодной воды. Я инстинктивно попытался двинуться, чтобы защититься от ледяного шока, но обнаружил, что связан. Меня привязали к чему-то вроде низкого табурета с высокой спинкой. Руки были связаны за спинкой, а другие веревки привязывали меня к нему на груди и на горле.
Комнату освещали чадящие факелы, вставленные в настенные гнезда, и, оглядевшись, я увидел еще троих. Чуть левее, холодно улыбаясь мне своими акульими глазами, стоял Абрантес. Справа — огромный детина в рубахе без рукавов; он ухмылялся, держа в руке пустое ведро. Оглянувшись, я увидел еще одну фигуру справа от себя: пожилой седобородый мужчина лежал, прислонившись к стене, в, казалось, толстых черных перчатках, которые он держал на груди.
— Сеньор Флэшмен, — спокойно произнес Абрантес, — я знаю, что вы сошли на берег с письмами для вон того священника. — Он кивнул на старика. — Вы и так уже покойник за убийство Эрнандеса, но ваша смерть может быть быстрой, а может — медленной. Возможно, если вы будете сотрудничать в полной мере, я смогу поговорить с судом, и они проявят милосердие и сохранят вам жизнь при вынесении приговора.
Я вспомнил свой вчерашний страх стать галерным рабом и с иронией осознал, что сегодня эта участь — лучшее, на что я мог надеяться. Я заглянул ему в глаза и не увидел там ни малейшего намека на милосердие. Я инстинктивно знал, что, как только я скажу ему то, что он хочет знать, бедному Флэши придет конец. У меня не было ни единого шанса даже дожить до суда, ведь последнее, чего он хотел, — это чтобы всплыли обстоятельства смерти Эрнандеса.
Я начал ломать голову, как выиграть время, но было трудно сосредоточиться, пока Абрантес продолжал:
— Но, сеньор Флэшмен, если вы не будете сотрудничать, ваша смерть может быть очень медленной и мучительной. У нас есть бесчисленные способы выведать правду, инквизиция веками оттачивала это искусство.
Мой разум наполнился образами людей, сжигаемых на кострах, дыбы, которую я однажды видел в музее, и других инструментов для потрошения и кастрации жертв, и при этой мысли я инстинктивно сжал ноги.
Боже правый, это было хуже любого кошмара. Легко читать о тех молодчиках с каменными лицами, что плюют в глаза своим мучителям и призывают их делать самое худшее. Но позвольте мне сказать вам: когда вы стоите лицом к лицу с безжалостным ублюдком, у которого неограниченный доступ к пыткам, во рту у вас от страха так пересыхает, что никакой слюны не найдешь. Я бы хотел сказать вам, что я выдал какой-нибудь дерзкий ответ, но в тот момент я был поистине безмолвен.
Это не имело значения, так как Абрантес продолжал:
— Скажите, сеньор Флэшмен, вы когда-нибудь видели гарроту?
Мне удалось лишь покачать головой, так как я понятия не имел, о чем он говорит.
— Какая жалость, ведь вы на ней сидите.
