— Черта с два, — ответил император. — Прежде придется выполнить миллион формальных обязанностей. Ты знаешь всю эту петрушку: пожимать руки, целовать детишек, позволять фотографировать себя с людьми, которых я разрешаю считать важными персонами, благодарить моих союзников за то, что они сто раз заносили нож для удара мне в спину, но так и не осмелились осуществить задуманное… Ну и всячески раздувать свою популярность всеми доступными средствами.
Да, не видать мне Прайм-Уорлда в ближайшие шесть месяцев! И я заранее устал от всей этой белиберды. Что ни говори, настроение у меня совсем неподобающее.
Он встал, чтобы произнести тост.
— Выпьем за неподобающее настроение.
Стэн чокнулся со своим эксцентричным боссом, и оба опрокинули в себя море огня: чистый стрегг — штука забористая. Император налил еще по стакану.
Итак, выпьем и это — и гуляй, Стэн, иди на все четыре стороны. Неужели… свобода?
— Вот когда я вернусь из этого дурацкого рекламного турне, тогда завертится настоящее дело. И мне потребуется помощь.
Стэн понял, что мечту о свободе можно оставить.
— Мне приходилось перестраивать мою чертову империю не один раз, — продолжал император. — Но я не думал, что на этот раз дела обстоят так погано. Пойми правильно — я знаю, что именно надо перестраивать. Но после этой войны рядом совсем не осталось толковых людей, которые в состоянии помочь мне в этом.
Сулламоре и его прихлебателям только бы набить собственную мошну. Бездарные хапуги. Честным бизнесом они бы и гроша не заработали. Живут коррупцией. Короче, мысль о них не повышает мне настроение. Нужна свежая кровь, талантливые парни вроде тебя. Будет трудно. Подожмем яйца лет на пятьдесят — шестьдесят, но потом свое возьмем. Так, чтоб мы могли гордиться новым, очищенным миром.
Стэну разговор не понравился с самого начала; когда же в него заскочило это «мы», он встревожился не на шутку.
— Извините, ваше величество, — сказал он, — но я не уверен, что смогу оправдать ваши ожидания.
Император остановил его нетерпеливым жестом.
— Об этом не волнуйся. У меня миллион идей.
— Я не о том волнуюсь, — сказал Стэн. — И не хочу казаться неблагодарным. Однако… — Он заробел, но все же решился: — Видите ли, у меня большие сомнения насчет того, где и как я намерен провести ближайшие пятьдесят — шестьдесят лет. Одно кажется несомненным — не на военной службе. Мне тоже военная рутина надоела не меньше, чем вам — рутина императорская.
Властитель рассмеялся.
— И к какой же карьере молодца клонит?
— Точно не знаю, — промолвил Стэн. — Надо пока уйти на покой. Пару годков просто поболтаюсь без дела. Хочу поглядеть со стороны, куда ветер дует.
Император пристально посмотрел на Стэна. Потом улыбнулся, тряхнул головой и молча чокнулся со своим собеседником. Аудиенция подошла к концу.
Стэн осушил стакан и встал. Он отдал императору честь. Очевидно, в последний раз. Император встал и тоже четким движением поднял руку к виску.
— Через шесть месяцев, — предрек он, — безделье тебе осточертеет. А к тому времени я как раз вернусь домой. Вот тогда и загляни ко мне.
Уверенный на все сто, что император заблуждается в своих расчетах, Стэн повернулся на каблуках и вышел вон.
Вечный император не спеша спускался на землю по трапу «Нормандии». Телохранители-гурки шли вокруг него тесной толпой. Выйдя из люка корабля, властитель на секунду остановился и облегченно вздохнул. Его приказ был выполнен — никаких толп встречающего народа в соуардском главном космопорте Прайм-Уорлда. Лишь немного в отдалении стояли его персональный гравитолет и машины сопровождения, чтобы ехать в мрачный бункер под руинами замка.
Пора что-то делать с этими руинами, напомнил он себе. Следует по-настоящему ускорить работы по восстановлению дворца. Он тосковал не по внешнему великолепию дворца, а по тому комфорту, который был внутри, по возможности действительно уединиться от всего мира. Как будет приятно предаться давней безумной мечте — воссоздать рецепт лака, которым великий Страдивари покрывал свои скрипки.
В какие-то моменты император ощущал, что, если кто-то опять подойдет к нему с просьбой решить то-то и то-то или обратить внимание на горестное положение того-то и того-то, он просто расплачется навзрыд. Беда в том, что императоры, которые позволяли себе публичные проявления слабости, очень недолго оставались вечными. Однако именно по-детски расплакаться — вот чего ему хотелось временами. Когда казалось, что уже никакие силы не вызовут улыбку в момент, когда на него устремлена сотня телекамер. Когда рука опухала от рукопожатий. О, с какой силой ему жали эту несчастную руку, стараясь выказать свое восхищение и доказать, что считают его великим героем!
