Не успел я, однако, распределить все роли, как ко мне явился ротмистр Дурилин493. Он принес предписание штаба группы генерала Драценко о немедленном отходе назад на Логань. В полевой записке сказано было довольно глухо, что под давлением превосходных сил противника группа отходит, чтобы закрепиться на более удобных позициях. Я приостановил исполнение моего плана. Одновременно получено было известие о необычном движении судов на Волжском фарватере. Я почувствовал, что наступил перелом в событиях не в нашу пользу.
Вскоре ускакали наши александрийцы, а сельские жители начали выказывать признаки беспокойства. Я понимал, что, если неприятельские суда, выйдя из Волги, завернут в залив, я окажусь запертым, а с наступлением с сухого пути красных сил буду окружен. Поэтому с тяжелым сердцем я приказал моим судам тоже отходить обратно на Логань. Около трех часов дня мы вытянулись в залив и пошли обратно. На Волге были видны многочисленные дымы. К вечеру мы прибыли в Логань. Мне стало ясно, что с ничтожными силами, которыми я располагал, нечего было и думать соваться в Волгу. Обстоятельства на фронте понемногу выяснились. Большевики встревожились не на шутку нашим общим наступлением. Сакс был сменен, и его заменил прибывший с севера товарищ Раскольников. Приехал также пресловутый Альтфатер. Для действий на мелководье большевики приспособили железную буксирную баржу, на которой установили четыре 130-мм морских орудия, привезенных с севера из Балтики. Какими-то путями течение Волги у Саратова, бывшее дотоле под нашим контролем, освободилось, и в Астрахани, справедливо считавшейся красным командованием ключом смычки генерала Деникина с адмиралом Колчаком, в изобилии потекли подкрепления. Между тем, как назло, из Петровска не приходило никакой поддержки. Насколько было в наших силах, мы изворачивались сами. Пароход «Ретвизан» был отправлен в Петровск для пополнения запасов топлива. На нем было отправлено мое донесение, и он же должен был нам доставить пополнения и запасы, если их удастся выскулить. Было решено поставить одну нашу пушку на «Екатерину», и на ней начались срочные работы. На случай прилета гидроплана, о котором я слезно просил, был устроен на берегу канала пологий спуск к воде: несколько поодаль была устроена большая площадка на случай возможного прибытия сухопутных самолетов. Я отдал также на берег для выпечки хлеба, в котором чувствовался недостаток, всю наличную муку, имевшуюся в моем распоряжении.
Мичман Никифоров просил моего разрешения произвести на шхуне ночную разведку в сторону Воскресенского. Я дал свое согласие. Оказалось, что к Воскресенскому действительно подошли с моря и с суши большевики. Это подтвердили и успевшие бежать оттуда рыбачьи семьи, поведавшие о начавшейся там обычной большевистской расправе. Здесь ко мне наконец присоединился и Рутковский со своей связью. Покидая Воскресенское, я, к счастью, встретил его три шхуны, шедшие туда, и успел ему передать, чтобы он поворачивал и шел со мною в Логань. Теперь, с его помощью, мы начали налаживать связь со штабом генерала Драценко. Для затруднения входа в канал я распорядился снять вехи, обозначавшие его направление, оставив для нашей ориентировки лишь три самые необходимые. Вскоре прибыл в Логань береговой летучий отряд Красного Креста. Наконец мы дождались и нашего гидроплана; управлял им сухопутный летчик, фамилия которого ныне совершенно стерлась в моей памяти. С ним вместе, в качестве механика, прилетел гардемарин Загорский494. Они привезли мне от жены большой пакет зелени и сушеных фруктов. Питаясь исключительно рыбой и плохим хлебом, люди на отряде начали страдать цингой. Гидроплан был вытащен на берег, из фруктов был сварен на весь отряд компот, мы подтянули все наши шхуны к пристани, и я пригласил командиров на редкое пиршество. Летчик что-то замешкался; я предупредил его о предстоящей ему разведке, и он возился у своего аппарата, вокруг которого столпилось местное население, никогда дотоле не видавшее вблизи летательных машин.
