Распрощавшись с ней, мы легли на Логань и довели ход до полного. Вскоре показался церковный купол, а затем и узенькая полоска берега. К нашей радости, флотилия красных ушла. Я повторяю, к радости, ибо от встречи с 11 пароходами никто ничего хорошего не ждал. Вдруг справа по носу на горизонте появился силуэт однотрубного корабля, и в дальномере мы отчетливо увидели на мачте громадный красный флаг. «Надежда» приготовилась к бою.
Расстояние уменьшалось медленно, и враг казался недвижим. Все на «Надежде» затихло, и лишь отчетливо вырывалось наружу равномерное дыхание машины. Люди впились глазами в маленький черный кораблик, откуда вот-вот должны будут блеснуть яркие вспышки пушечных выстрелов. Даже «вольный» механик, взобравшись на кожух машины, с каким-то недоумением смотрел то на мостик, то на приближавшихся красных. Команда жалась друг к другу, некоторые инстинктивно старались укрыться за палубными надстройками. А около пушек уже лежали груды лидитных снарядов, и сами они казались живыми. Открытые жерла орудий бесшумно и жадно следили за малейшим движением врага, ежесекундно готовые со страшным ударом судорожно рвануться назад, ослепив на мгновение и ударив в лицо струей раскаленного газа, послать свой фугасный гостинец.
Все мое внимание на дальномер. Ведь сейчас будет экзамен!.. И в мыслях мелькают отрывки из Правил стрельбы. Вилка, накрытие и залпы на поражение – план ясен и прост. Только не подвели бы астраханцы… Расстояние уже 50 кабельтовых, и я передаю командиру. В машине звонок. Мы убавили ход. «Ну, сейчас начинается!..» – «Открывайте огонь! – кричит мне Вирен. – Мы на курсовом угле». Кое-кто из матросов, зажав уши, пригнулся. «Залп!» – передает в переговорные трубы команду матрос-астраханец. Резкий удар заставил все заходить ходуном на палубе, и на секунды горизонт исчез за облаком раскаленного воздуха.
Недолет ясно виден. А вот и ответ с красного, и две вспышки сверкнули на нем, а секунд через двадцать пять столбы воды за нашей кормой указали, куда легли оба снаряда. Нервы сразу стали спокойны, неприятного чувства под ложечкой как не бывало. Мы оказались счастливее, и третий или четвертый залп был явным накрытием. Я забыл о своем твердом решении стрелять, конечно, только залпами, заорал «беглый огонь» и впился в бинокль.
Как стреляли большевики, право, не помню. Знаю, что попаданий в нас не было. А офицеры «Европы», наблюдавшие на горизонте картину боя и не зная, в каком числе неприятель, потом уверяли, что не думали, что «Надежда» вернется, ибо так энергично «гвоздил» по нас невидимый враг и мы в свою очередь открыли такую пальбу, что можно было подумать, что перед нами весь красный флот (выпустили 90 снарядов). Бой был короток. Вскоре мы сбили с красного мачту, умолкло одно из орудий, и с креном он начал ложиться обратно, но, развернувшись, остался недвижим, по-видимому выкатившись на банку. Стрельба прекратилась, и от него отделилась шлюпка. Скомандовав «дробь» своим плутонгам, мы легли прямо на пароход, но, обнаружив справа в море присутствие еще четырех кораблей, повернули к «Европе», дабы в темноте нас не окружили превосходными силами.
Казаки и штаб, наблюдавшие с берега за всеми перипетиями боя, были в восторге, и радиостанция «Европы» приняла телеграмму генерала Драценко, в теплых выражениях благодарившего командира и личный состав канонерки. Мы были горды первым успехом. 4 августа, вместе с «Европой», мы держались в районе двенадцатифутового рейда. 5-го, выйдя на север, встретили на широте Логани два парохода (вооруженных каждый двумя 75-мм) и после короткой перестрелки прогнали их в Волгу. В ночь на 6-е стало свежеть от Норд-Веста. Ветер вскоре дошел до силы шторма – море ревело. Пришлось срочно уходить на юг, так как вода быстро спадала. Следующий день мы отстаивались на обоих якорях. 7-го стихло, и «Европа» приняла телеграмму о приходе транспорта «Кизил-Агач», которого надлежало проконвоировать до самой Логани. 8-го мы вышли навстречу и милях в тридцати южнее Логани, опознав транспорт, передали по семафору вступить там в кильватер.
